Ну хоть на машинах по зимнику не привозят, участковый и я, мы с ними крепко переговорили. Я говорю — слухи все равно дойдут, что вы привезли. Мы вас за водку не будем, мы вас за техническое состояние машины хлопнем, или подловим, что вы выпьете, заберем права. Поняли? Поняли. Говорит: я привез две бутылки шампанского на Новый год. Ну шампанское — как бы еще более-менее. Но когда привозят по двадцать ящиков водки! Я говорю одному высокопоставленному человеку, жалуюсь — а его жена мне потом: «Я им и продаю эти ящики, не мешай».
Нина Дентумеевна поет:
Билеты на вертолет покупают в бывшей больнице. Врача больше нет — поселок вымирает, съеживается, теперь это фельдшерский пункт. Спрашиваю завхоза Юлю Степутенко: «Правда, что вы торгуете спиртом?»
— Правда, — говорит она просто. — По тысяче бутылка. Муж болеет. Дочка в университете. У нас кредит миллион. Я на трех должностях работаю, и все равно. Иначе не выжить.
Синеглазый русский парень — он разводит электричество по всему Таймыру — говорит: «А я дошел до кладбища втихаря. Там странно. Перекрученные кресты, столбы. На них садят птичек из жести. Столько этих птиц».
Мэр обнимает меня у вертолета. Шепчет на ухо: «Не пишите про нас плохо. Нам и так тяжело».
Мне суют младенца и пакет с документами. Его надо доставить в Дудинку, к маме.
Ребенок спит тяжелым, ненастоящим сном.
Я держу ребенка. Подо мной летит серая тундра. Она ждет снега, который глубоко и надолго укроет ее. Кроме нее, больше ничего не было и нет.
Он выпал в октябре и сразу лег сугробами. Встала река. В декабре пришли 50-градусные морозы, и поселок замер в домах, топился углем, грелся у печей.
В декабре донеслась весть — «Норникель» выплачивает коренным компенсации за убитые реки. 250 тысяч рублей каждому, кто записан в рыболовецкие общины, кто стоит на кочевых.
