Я видела себя все время в черном. И Аллочка вместе. Представляешь, ребенок мой — и мы в черном. Один раз. Второй раз. И я про себя думаю — точно со мной что-то случится. С кем моя девочка останется? Потом даже такой сон вижу: вдруг я сижу у потухшего кострища, холодного, я сижу вся в черном и в черных колготках. Как будто искры отлетали и колготки все в дырках. И она тоже в черном. Я думаю: точно. Что-то со мной случится. Надо дочку подготовить. И в один день я ей даже говорю: «Аллочка, ты знаешь, папа ушел. Знаешь, а вдруг и я уйду?» Она сразу как-то это. Я говорю: «Ну, Алл» — мягко так. Я говорю: «Знаешь, с кем бы ты хотела остаться?» И она выбрала отца сестру, Фатю. Я думаю, надо же, не из моих сестер, не Люду, не Дину, а отца сестру, Фатиму. И я думаю: ну вот хоть я буду об этом знать, что к кому-то будет привязана. А вот видишь, как все получается.
Двор между пятиэтажками 37 и 39 по Школьному переулку залит солнцем. Солнце весело отражается от саркофага, переходит через гаражи, не оставляет теней. Над двором стоит визг и крики. Носятся дети — 5–6 лет. Ватага малышей перекидывается палками, рубится на саблях, девочка висит на турнике вниз головой.
Посреди на скамеечках чинно сидят осетинские бабушки — красивые, в серьгах, с укладками. Обсуждаются блюда из требухи.
Девочка с пистолетом врезается в меня и бежит дальше.
— Мы их не воспитываем вообще. Совершенно, — говорит одна из бабушек. — Тут три года такая тишина стояла.
В этом дворе погибли 30 человек.
Посреди двора — хадзар, «осетинский дом» — длинный гараж со столами. Сейчас там поминки. Год назад Магомед Меликов вышел во двор и умер на пороге беседки. Просто остановилось сердце. Его сноха Марина в длинном черном платье ходит, прихрамывая, вдоль столов. Она учительница начальных классов. Ногу тогда собирали два месяца.
Дымит костер. На костре булькает «голова и шея» — зарезали бычка. Мужики поднимают, разливая на столы, водку и «кукурузный сок» — местную самогонку с запахом гари. Тосты имеют очередность. За «большого Бога» — первый. Заложников присоединили к седьмому тосту — про не вернувшихся с войны.
В двух домах нет ни одной квартиры, которую не коснулся бы теракт.
На лавочке курят мужики — Партизан Рамазанович Кодзаев, Руслан Гаппоев, Эльбрус Тохтиев, Таймураз Кониев.
Все они «бегали в школу» с началом штурма под двухсторонним огнем. Все вынесли не своих.
У Партизана Рамазановича погибла жена. Он живет в трехкомнатной квартире — один. Жена Руслана Гаппоева успела перед взрывом закрыть собой сыновей — «и ранен только один, взрослые уже лоси». Звали ее Наида, сначала хоронили ее ногу, потом — «ее всю». У Эльбруса сгорел сын — а жена «сошла с ума, ушла и забрала второго». «Пятнадцать лет, а был выше меня, да? Капитан волейбольной команды, а? Сейчас такой красивый был бы мальчик, а?» — спрашивает он Таймураза. Таймураз молчит. У Таймураза в школе было 11 родственников. Все остались живы.
— Какой двор был, какой! Русик с работы приходил, жене моей кричит: «Есть что кушать?» А она в ответ: «Заходи, разберемся!» Обедали друг у друга. Сейчас завидуют друг другу — у кого кто выжил. Ранило, но не убило. Получил квартиру или нет. У кого внуки родились.
— Политика сожрала наших детей. Наших сестер, мамок, жен.
Все двенадцать лет в хадзаре справляют только поминки. Свадьбы и рождения стараются отмечать по ресторанам — или в чужих дворах.
— Мои соседи получили по две, по три квартиры. Я живу — 18 квадратных метров жилплощадь. Они сначала сказали, что положена трехкомнатная. Сертификат в банке пустой, просроченный. А деньги с Москвы получили!
Владимир Томаев держит руки на коленях. Занавески в пол, серые обои, голые стены — ни картины, ни открытки, ничего. Квартира кажется нежилой.
— Недавно ходил в министерство строительства. А они говорят — денег нету на счете, как поступят, построим. Меня ничего не слушают. А договора у меня сейчас на руках. Вот договора!
Выкладывает документы.
Лали вносит чай.
На продавленном диване лежит обритая наголо девочка с небесной синевы глазами.
