Как же далеко я забрался, отдалившись от этих беззаботных вечеров на миллиарды миллиардов километров холодного и темного космического пространства, но вкус этой картошки, которой сейчас кормила меня жена, будто на мгновение вернул меня туда, словно не было этих расстояний и пройденных лет, словно бабушка с дедушкой были до сих пор живы.
— Это просто… Очуметь! — проговорил я с набитым ртом.
— Кушай, тебе нужно набираться сил.
— Не понимаю, эта картошка действительно такая вкусная, или я просто под действием наркотиков, которыми пичкает меня капсула? Если второе, то я, извини меня, не хочу вылезать отсюда никогда! Я готов даже разбиться заново…
Оля мягко улыбнулась и поднесла ко мне руку с ещё одной ложкой. Я обратил внимание на её кисть — какая гладкая кожа, прям и тянет прикоснуться к ней. Я попытался приподнять ладонь, но моя рука лишь вяло дернулась и осталась лежать на своем месте. Мои глаза не могли оторваться от её маленьких тонких пальцев, сжимающих металлическую ложку.
Словно прочитав мои мысли, в следующую секунду Оля подняла вторую, ничем не занятую руку, и легонько провела по моему лбу, спустилась пальцами по вискам и потрепала меня по щеке как маленького мальчика. Внутри меня всё задребезжало, приятные воспоминания нахлынули рекой, захлестывая меня в свой бурный поток.
Перед глазами пролетали картинки былых дней, я видел институт, когда мы ещё не были вместе, но я осуществлял робкие попытки это изменить. Видел явственно, будто это происходило прямо сейчас, как после очередного свидания сижу рядом с ней на диване в комнате общежития, максимально приблизившись к её лицу, пытаясь найти в себе мужество, чтобы сделать следующий шаг, но всё никак не решаюсь на это. А она молча смотрит на меня с упреком, пока не говорит, немного посмеиваясь: “Ну, и долго ты будешь тянуть?”. И только после этого я целую её.
Годы шли, со временем очарование сменилось оскоминой, и некогда молодая девушка, при виде которой мое сердцебиение теряло свой ритм, постепенно становилась для меня чем-то привычным, надоевшим и порой даже вызывающим раздражение. Я разучился видеть в ней ту девушку, и казалось, обращал внимание только на то, как она стареет, как мы оба стареем, и видел в ней лишь напоминание того, что время назад не вернуть. Будто наша любовь утратила свои вкусовые качества, стала пресной, словно синтетическая картошка.
Но сейчас, лежа в капсуле, находясь во власти лекарственного полудурмана, я глядел на Олю и, хоть убей, не мог увидеть разницы между ней и той девчонкой с дивана в общежитии. И я сам на какую-то долю секунды снова почувствовал себя тем застенчивым студентом, сидящем рядом с ней, полным амбиций и наивных надежд.
— Тебе надо ещё поспать, — сказала она, отставляя в сторону пустую тарелку.
Я сам не заметил, как умял всю порцию. Она была права, на меня внезапно накатила тяжелая слабость. На это недолгое бодрствование у меня ушло много сил.
— Когда я проснусь, ты же будешь здесь?
Оля расплылась в ласковой улыбке:
— Ну, конечно. Спи.
Она покрутила специальные регуляторы на боковой панели капсулы регенерации, отвечающие за дозировку снотворного, и я почувствовал, как засыпаю.
Мне приснился странный сон.
Это был один из тех снов, в котором ты с самого начала знаешь, что на самом деле ты спишь. Сперва я видел лишь сплошную темноту, но мало-помалу стал различать в ней уже привычный интерьер нашего медотсека. Мне снилось, что я лежу в капсуле, которая почему-то перестала обрабатывать меня пульверизаторами с регенерирующей жидкостью. Она не работала, как и, кажется, всё электричество в посадочном модуле. Нигде не горел свет, и было очень холодно. Стул, стоящий рядом с капсулой, сейчас пустовал, жены рядом не видно, и я отчего-то сразу понял, что не найду её ни в одном отсеке. Мне стоило больших усилий, чтобы приподняться — во сне, как и в реальности, у меня болело всё тело, ныла каждая косточка. Встав на ноги, я почувствовал сильную одышку, хотелось сделать глубокий вдох, но как бы сильно я не втягивал воздух, и ртом, и носом, мне казалось, что этого недостаточно. Кислород в помещении был сильно разреженным. Хромая, я побрел к входному проёму медотсека и сразу обратил внимание, что обстановка немного отличается от реальной. Стены стали уже, потолок ниже, само пространство будто скукожилось. И везде был выключен свет.
Выйдя в главную рубку, одновременно служившей в модуле кают-компанией, я увидел, что здесь также царила темнота, лишь тусклое мерцание звездного неба слабо пробивалось через иллюминатор в стене напротив. И всё вокруг съежилось, сжалось. Обеденный стол, который обычно был мне по пояс, сейчас едва доходил до моего колена.
— Оля! Ты здесь? — спросил я тишину, ожидаемо не услышав ответа.
Я прикоснулся к столу рукой, но ощутил кожей пальцев не привычный прохладный твердый пластик, из которого он должен быть сделан, а нечто другое. Мягкий и рыхлый материал, на ощупь будто какая-то смесь дерева и резины. Поднеся ладонь к лицу, я увидел в бледном свете из окна, что она чем-то испачкана. Чем-то оранжевым.
