Внезапно на горизонте появилась сперва тонкая, но постепенно расширяющаяся желтоватая полоса огня — небо начинало потихоньку светлеть. Взглянув на это, Хайбулов опасливо проговорил:
— Так друзья, нам бы поторопиться, рассвет вот-вот уже. До конца леса ещё несколько километров.
Мы стали идти быстрее. Настолько, насколько это возможно — действие обезболивающих, которыми обрабатывала меня капсула последние два дня, походу, заканчивалось, и теперь я сильнее ощущал последствия своего падения, каждый мой шаг отзывался болью, я начал больше хромать. Ольга заботливо взяла меня под руку, пока ведущий нас капитан продолжал свой рассказ:
— Тогда я застал свою команду, занимающуюся обычными рутинными делами. Вот прям слишком обычными, понимаете? Инженеры, как всегда, трудились в машинном цехе, наш биолог Анна суетилась в камбузе, готовила еду, штурман Димка сидел в своей рубке, высчитывал что-то, в общем все вели себя так, будто всё было нормально, будто наш корабль не разбился, и все они не погибли. Я не понимал, что происходит, в моей голове крутились вопросы почему и как. Я пытался задавать их ребятам, спрашивал, помнят ли они про аварию, но ни от кого не получил хоть какого-то внятного ответа. Они были очень приветливы и добры ко мне, с готовностью обсуждали со мной любые темы, касаемые науки, искусства, философии, но стоило мне спросить хоть что-то, связанное с нынешней ситуацией, как каждый член команды реагировал примерно одинаково — они резко теряли ко мне интерес, отворачивались, вели себя так, словно меня не существует. Это продолжалось с каждым буквально по паре минут, затем они снова обращали на меня внимание, но тут же переводили тему беседы на что-то другое, что-то совсем неважное. Начинали вспоминать былое, травили какие-то старые байки…
Я вспомнил свой разговор с Олей, когда лежа в капсуле регенерации, спрашивал её, что случилось с модулем, а она просто молчала, будто и не слышала меня.
— Я провел тогда с ними весь день, так и не добившись никакого объяснения. Ближе к вечеру мы собрались все вместе поужинать в кают-компании. Анна поставила передо мной тарелку риса с куриной грудкой, и только попробовав еду, я осознал, что всё это не по-настоящему. Будто вижу сон наяву. Не могла пища, созданная на синти-ферме, обладать таким натуральным вкусом. И не могли люди, сгоревшие дотла у меня на глазах, вот так сидеть со мной за одним столом. Не могли они кушать, пить, общаться, смеяться… И в тот самый момент, когда я это понял, солнце село за горизонт, небо в иллюминаторах окрасилось в черный. В следующий миг голоса за столом затихли, свет в кают-компании погас. Как и во всем корабле. Ещё не привыкшими к темноте глазами я не мог разобрать, что твориться вокруг. Сквозь непроглядный мрак я лишь уловил, что стены начали двигаться, а пол подо мной разъезжался. И уже через несколько секунд я оказался снаружи, лежа на холодной земле, совершенно один, без скафандра, окруженный молчаливыми стручками. Увидев скафандр, валяющийся недалеко от меня, я тут же побежал к нему, стараясь не вдохнуть чужеродную атмосферу. И лишь облачившись в него, я смог перевести дух и осмотреться — корабля нигде не было. Только я и бесконечный лес, лес, лес…
Пока Хайбулов говорил, мне вдруг показалось, что я уже могу видеть впереди более крупные просветы меж оранжевых стручков, через которые проглядывались бескрайние белые поля и небо, становящееся все ярче и ярче с каждой минутой. Видимо, лес заканчивался. Интересно, насколько далеко находится капитанский модуль? Боль ощущалась всё явнее — при ходьбе особенно отдавало в ещё не зажившее колено правой ноги. Очень хотелось присесть, отдохнуть, но что-то подсказывало, стоит мне остановиться и расслабиться, дальше я уже не пойду. Поэтому стиснув зубы, я, поддерживаемый своей женой, двигался вперед и продолжал слушать историю капитана:
