– Ну, что ж, бывают и исключения, – сказал лектор и стал рассказывать о том, что надо каждый вечер пить кефир и есть поменьше мяса.
– Вот наш любезный… долгожитель наверняка не ест мяса и обожает кефир.
– Мясо ем каждый день, – сурово сказал Прут, – а кефир терпеть не могу.
Тут лектор потерял терпение и сказал:
– Вот вы и выглядите на 70 лет.
– Спасибо, – ответил Прут, – мне уже 87.
Поэт и драматург Валерий Шульжик – человек с уникальным чувством юмора.
Когда-то, году в восемьдесят четвертом, придя ко мне в новую, только что отремонтированную квартиру, осмотрел ее и сказал своей жене Вере:
– Вера, вот в какой квартире мы будем жить после революции.
Однажды Шульжик подошел к поэту-песеннику Михаилу Пляцковскому и сказал:
– Слушай, какую хорошую песню ты написал.
– Какую? – спросил Пляцковский.
– Вот эту: «Когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли».
– Эту песню написала Юнна Мориц, – обиженно сказал Пляцковский.
– Странно, – сказал Шульжик, – я как ни вспомню тебя молодым, ты все время нес какую-то чушь.
Когда мы все вместе были в Болгарии, Шульжик продал Пляцковскому доллары – один к пяти. Пляцковский сразу обособился, со всеми перестал общаться и бегал отовариваться в болгарскую «Березку».
На последнем ужине мы сидели за одним столом, и Шульжик при Пляцковском говорит:
– Лион, ты знаешь, как вчера Мишке плохо было, «скорую» вызывали.
– А что случилось?
– Он последний лев зажал в руке и никак не мог разжать. Пришлось в горячую ванну руку опускать, чтобы хоть как-то отмочить и разжать кулак.
Шульжик над Пляцковским все время издевался, и не случайно. Пляцковский был чрезвычайно задиристый и высокомерный, и все время у него шли какие-то баталии с поэтом Лазаревым, который обвинял Пляцковского в плагиате.
Шульжик посоветовал Пляцковскому, чтобы того не обвиняли больше в плагиате, зарегистрировать в ВААПе как свои все эпитеты. Тогда к нему никто не придерется.
Я однажды тоже не удержался, когда мне Пляцковский схамил в очередной раз – а это происходило в ЦДЛ, и, как специально, подошел директор ресторана.
Я спросил его:
– Ген, тебе хорошая свинина нужна?
– А сколько килограммов?
– Миш, – спросил я, – ты сколько весишь?
– Семьдесят шесть, – сказал Миша.
– Семьдесят шесть килограммов, – повторил я Гене.
Гена чуть не упал со смеху.
С тех пор Пляцковский меня не трогал.
А Шульжик, кроме шуток, еще писал очень хорошие детские стихи. Вот только одно четверостишие:
Шульжик – человек болезненно самолюбивый. Однажды у меня на дне рождения стол вел Брунов. Он был непревзойденный тамада и, естественно, по юмору забивал всех, в том числе Шульжика. Шульжик стал просто хамить ему с места.
Я потом спросил, зачем он это делал.
– А что же, я буду сидеть и спокойно слушать, как он острит?
Вообще о самолюбии творческих людей можно рассказывать бесконечно. На дне рождения Шульжика были и Якубович, тогда еще никому не известный, и Розовский. Где-то в середине вечера, желая сделать приятное новорожденному, я вытащил очень смешной текст и стал его зачитывать.
Я знал, что текст смешной, я его уже не раз читал. Когда люди стали смеяться, естественно, в смешных местах, Розовскому это так не понравилось, что он стал громко хохотать еще на подводках к репризе, тем самым не давая гостям услышать текст. Таким образом он совершенно испортил мое выступление и был этим чрезвычайно доволен, и не потому, что плохо ко мне относился, нет, мы были в хороших отношениях. Он просто не мог перенести чужой успех.
Сам Розовский году в семьдесят восьмом стал вдруг петь со сцены песни из своих спектаклей. Мог выйти на 15 минут на сцену и пропеть минут сорок, ничуть не смущаясь тем, что зал уже изнемогает. Когда я впервые услышал это пение, то не удержался и сказал:
– Марик, теперь ты в старости без куска хлеба не останешься. Будешь ходить по электричкам и петь.
Артист Левенбук вечно влюблялся. Когда они с А. Лифшицем были в Венесуэле, их расселили по квартирам, по частным домам.
Левенбук попал к какой-то одинокой женщине. Приехал в Москву с выпученными глазами, ни о чем, кроме Венесуэлы, говорить не мог.
Где-то через полгода в Москву приехала его возлюбленная. Естественно, миллионерша, естественно, красавица.
На поверку она оказалась довольно потрепанной провинциальной тетушкой, непрерывно говорящей.
Левенбук не знал, куда от нее деваться, устроил для нее культурную программу.
Мы пошли в Театр на Таганке. Шел «Гамлет». Мы сидели в первом ряду. Одного из могильщиков играл С. Фарада. Я на него и в жизни-то без смеха смотреть не могу, а тут, как только увидел этого могильщика, так закусил губу и еле сидел. В сцене с черепом Йорика после знаменитого монолога началась драка. Высоцкий с кем-то дрался на шпагах. Под ними в могиле копался Фарада. Обращаясь ко мне, он вдруг сказал:
– Лион, ты видишь, в каких условиях я здесь работаю.