А я и держался. Не могу сказать, что, приняв курс зернышек, я сразу почувствовал себя хорошо, нет, я еще долго приходил в себя. Но я знал, что нахожусь на верном пути.
Сначала я уехал в какой-то пансионат. Там была пьянка и гулянка. Я пытался сходиться с женщинами. Вообще-то это средство не для всех. Думаю, лучше перетерпеть, а потом уж в кого-нибудь влюбиться. А так, начинаешь какие-то случайные романы, а от них одна тоска. Не увлекаюсь, думаю про Татьяну.
В общем, разврат как-то не получался и не помогал. Пьянка тоже. От пьянки хотелось плакать. А плакать пьяными слезами совсем противно.
У меня есть приятельница – Лина Вовк. Она, когда выпьет, начинает плакать. Я ей так иногда и говорю: «Приезжай, выпьем, поплачем».
Но это так, к слову.
Вернулся я в Москву. Когда шел в театр или на телевидение, сердце замирало. Прохожу по вестибюлю «Останкино», она стоит. Я даже не повернул голову в ее сторону. Она смотрит на меня, я это вижу боковым зрением. Я даже не поздоровался с ней.
Но чего мне это стоило! Сердце колотилось еще минут пятнадцать.
Передача ее, не знаю даже почему, заглохла. То есть передача по-прежнему была, но уже без ее рубрики, без интервью с красавцами. Что-то у них не сложилось.
Но я ее, Татьяну, на телевидении встречал по-прежнему. И каждый раз у меня начинало колотиться сердце. И я после встречи долго не мог успокоиться.
Однажды я ее заметил в вестибюле, в бюро пропусков. Она была с каким-то мужчиной, потом появился их спонсор со всеми мыслимыми следами порока на красивом лице.
Чего только я не увидел на его лице от собственной неприязни. Дай ему Бог здоровья. Это сейчас я так думаю, а тогда… Он мне был настолько отвратителен, что я этого чувства не могу забыть до сих пор.
Мы шли с моим давним приятелем – толстяком Леней.
– Вот она, – показал я ему Татьяну.
– Красивая, – сказал он.
Мы вышли на улицу. Теперь я наблюдал за ней из-за окна. Она встретила одного мужчину, потом спонсора. Толстяк посмотрел на ее перемещения, потом на меня и сказал:
– Не дай Бог так попасть.
Это точно.
И все время у меня вертелась в голове строчка Пушкина: «Не дай мне Бог сойти с ума».
Приблизительно в это же время, то есть месяца через полтора после разрыва, я познакомился на улице с молоденькой симпатичной женщиной. Разговорились. Я спросил ее, кем бы она хотела стать. Она училась в строительном институте, но счастье строить вентиляционные сооружения ей не улыбалось. Когда-то она ходила на дубляж фильмов. Еще в школе пригласили. Несколько лет она этим подрабатывала.
Я спросил ее: «А не хотите попробовать стать диктором? – Очень хотелось доказать что-то Татьяне. – Вы, – продолжал я, – хорошенькая, говорите правильно. Давайте попробуем». «Попробуем», – сказала она.
Мы попробовали. Она оказалась жутко сексуальной. При внешней замкнутости полная внутренняя раскрепощенность. Причем казалось, что ей это и не особенно было нужно. Но раз надо, значит, надо.
Я попросил ее написать пару этюдов, чтобы понять, может ли она хоть что-то написать. Она написала замечательно. С юмором и хорошим языком.
Она ходила на работу к моему приятелю. Но сделать из нее ничего было нельзя. У нее не было главного – честолюбия. Она была аккуратной исполнительницей и не более того. Не получается, ну и не надо.
Я не хотел бы рекомендовать своим друзьям кого-то, кто сам не добивается. Она не добивалась. Не было у нее этой хватки, благодаря которой и добиваются результатов в любом деле.
Может быть, и есть люди, которым пофартило, и вот так, без особого труда, они стали знаменитыми. Но я таких не встречал. Наоборот, как правило, видел, как талантливые люди отвоевывают пядь за пядью свое жизненное пространство. Карабкаются, срываются, снова лезут вверх.
Нет, не получилось у меня на примере этой девушки что-то доказать Татьяне.
Кстати, о Татьяне. Мысли о ней все время крутились в моей голове. Я все время разговаривал с ней мысленно. Ругался с ней. Спорил, доказывал, злился.
Вообще-то мне надо было благодарить Господа за то, что она меня бросила. Надо было принять эту ситуацию. Конечно, обидно, противно, досадно. Но надо же понимать – сам виноват. Сотворил ее до кумира. Все должно быть в меру. Даже если очень любишь, никого силой не удержишь. Ничью свободу нельзя ограничивать. Ведь я не дам ограничивать себя.
Вот теперь-то я все понимаю. А тогда? Я встречал ее на телевидении и в театре. Я проходил мимо. Вот она стоит слева. Такая же красивая и вредная. Теперь она казалась мне очень вредной. Она стоит и смотрит в мою сторону. Лицо злое. А я, не оглянувшись и не поздоровавшись, прохожу мимо.
И сердце колотится. И думаю потом о ней, думаю. Когда мы расстались, я несколько дней не мог есть. Спал по три-четыре часа в сутки. Я все время думал о ней. Это были мучительные мысли. Столько обид. Прости, Господи, эти обиды. Я не понимал, что это лечение мое, посланное мне свыше.
«Тоскливо жизнь моя текла» – так, кажется, пел генерал из оперы – тоскливо.