Я в то время работала в лаборатории Шепеляковского, изобретения которого предлагали существенные, в разы, более длительные сроки службы тяжелых подшипников или рессор (оттуда начались мои проникновения в транспортные проблемы, хотя тогда речь шла о грузовиках и железнодорожных поездах).
В те годы подобные передачи шли в прямом эфире, видеопленка была чрезвычайно дорогой, на случай каких-хо ляпов дежурный оператор держал руку на «кнопке», так что зритель вдруг видел «Вы смотрите…» или просто эмблему ТВЦ. В «моей» передаче таких кнопок оказалось несколько, когда кто-то из участников вдруг упоминал закрытое предприятие.
В целом передача получилось неплохой: режиссер поставил какие-то красивые абстрактные тумбы для размещенных в комнате участников и в соответствии с моим сценарием выступавшие, сам Шепеляковский, а затем и потенциальные потребители из автомобильных и железнодорожных институтов что-то рассказывали или даже показывали. Получилось не так скучно, как можно было ожидать. Мне в качестве гонорара дали какие-то значимые деньги, на уровне месячной зарплаты в институте, и я, окрыленная и вдохновленная, стала думать о следующей теме.
Не помню, кто меня надоумил или я сама вдруг набрела, но вскоре я оказалась в электричке до станции «Правда», где находился НИИ бумаги. То, что я там увидела, было по-настоящему занимательно и наверняка для многих ново. Еще больше мне понравилось придуманное мной название передачи: «О бумаге, которая все терпит, и о бумажных душах».
Я с увлечением расписала возможный сценарий и передала написанный черновик сценария Грише. Вскоре меня вызвала Железнова, зав отделом пропаганды, куда входила и редакция передач о науке.
Как всегда, она была официально дружелюбна, но тверда, в соответствии с фамилией.
– К сожалению, Нина, мы эту передачу пустить никак не можем (звучало «не только сейчас»). Целлюлозная промышленность уже несколько кварталов не выполняет план, не время ее расхваливать.
В этом и были преимущества и трудности свободного художника. Штатные журналисты дружно пили в дни государственных праздников, партийных и профсоюзных съездов, когда все газеты публиковали одно и то же, написанное под одну диктовку, независимо от издания и ожидаемой аудитории. Я же могла не писать на навязанную тему или предлагать то, что нравится, но с обязательной готовностью встретить отказ. К этому я оказалась не готова.
Мне было очень обидно за сотрудников Института бумаги, которые с энтузиазмом показывали и рассказывали про несгораемую бумагу или обертку, защищающую металл от ржавления, или некую вечную бумагу для хранения нетленки классиков, поэтому в Останкино я больше не ездила.
Мамиными усилиями Миша был хорошо накормленным ребенком, и постепенно ей стало тяжело его одевать – поднимать. Когда ему исполнилось три с половиной года, мы «записали» его в детский сад. Как требовала процедура, я пошла в РОНО к юристу, и та отметила мое заявление положительным решением. Стали обсуждать, в какой сад отдавать. Какой-то был ближе, но она посоветовала относительно отдаленный, на Мироновской, № 611:
– Там заведующая, Надежда Осиповна, отличный педагог, с двумя образованиями, у нее муж профессор, очень обеспеченная семья, сама не ворует и другим не позволяет.
Звучало откровенно, но в целом обнадеживало.
Действительно, заведующая была человеком необыкновенным, искрящимся любовью к детям и к своему делу.
Каждое утро, независимо от погоды, она стояла на улице перед входом в детский сад и приветствовала какими-то неповторяющимися словами каждого ребенка. Дети и побаивались ее строгого тона и тянулись к ней, угадывая возможную (если заслужишь) ласку.
В саду работали всевозможные кружки, некоторые, как рукоделья для девочек, под ее руководством. Сад неизменно занимал первые места на различных соревнованиях, держал Красное знамя.
В том саду, где в студенческие годы я подрабатывала воспитательницей в летние месяцы, воспитатели тащили домой продукты сумками, а здесь вроде бы этого не позволялось, и дети действительно питались полноценно, о чем свидетельствовали контролеры из родителей. Не знаю, как Надежда Осиповна добивалась и этого, но при всем при том воспитатели тоже были явно ее командой.
Чтобы мне не опоздать на работу, мы выходили рано, сонный Миша ныл тихонько:
– Не хочу в сад, не пойду в сад, – но бежал трусцой рядом, чтобы не подвести меня. Подходил к саду кислый, встречая окрик Надежды Осиповны:
– Миша Фонштейн, я тебя не видела. Иди назад. В наш образцово-показательный Краснознаменный детский садик номер 611 надо приходить весело и вприпрыжку.
Миша отходил за угол и возвращался, подпрыгивая, и натянуто, а далее все естественнее улыбаясь навстречу ее улыбке и приветственному похлопыванию по шапке.
Мне это запомнилось на всю жизнь. Лет через десять уже в ЦНИИчермете я повторяла эти слова по каким-то причинам кислым с утра сотрудникам:
– В наш образцово – показательный Краснознаменный детский садик…
Помогало.
