Не знаю, были ли у Аллы реальные поводы ревновать Сергея, но при наших встречах Алла становилась все менее радушной, и постепенно приглашения снова встретиться как-то отпали.
Последний раз, с большими огорчениями, видела ее на защите докторской Сергея. Ему было тридцать шесть, он учился во втором медицинском вместе с моим двоюродным братом, оба по несколько лет отслужили в провинции (Сергей где-то на Алтае, Володя месил грязь под Калугой), оба потом пошли в аспирантуру и вскоре сделали кандидатские, с интервалом в год защитив докторские диссертации.
На защите Сергея было много народа, встретила Володину жену, с всегдашней самоуверенностью красавицы, Люду Щербакову, которая позже стала заместителем директора Института красоты на Новом Арбате и успешно демонстрировала пока еще естественную неотразимость. Сейчас она пришла поприветствовать Сергея, который должен был выступать оппонентом на защите ее кандидатской, и собирала многочисленные приветствия и комплименты. Алла, которая, по сути, должна была быть королевой бала, сидела в углу, ссутулившаяся (она вообще стала сутулиться после замужества – наверно, чтобы уменьшить разницу в их с Сергеем росте).
Я хотела подойти, с начала нашей дружбы прошло девять лет. Алла оглянулась, увидела меня, еле кивнула, но не выказала знаков приветствия или хотя бы интереса. Я дождалась голосования, наверно, поздравила Сергея и больше их не видела.
В Штатах у нас с Аллой две семьи общих знакомых. Почти наверняка Алла знает, что и я здесь, но она не передавала мне через кого бы то ни было желания пообщаться. А я и сейчас не могу сделать первый шаг. Или смогу?
Пока я выстраиваю эти эпизоды, сама понимаю, что моя жизнь сильно напоминает: «Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел», и так было до тех пор, пока новые обстоятельства жизни не пришли в соответствие с моей возросшей терпимостью.
Так было (ушел), в частности, и с комсомолом.
Кстати, мои родители (мама, наверно, вслед за папой, а тот в память о дяде Максе) были горячими комсомольцами, но в 1929-м папу послали участвовать в раскулачивании, и оба вышли из комсомола так же дружно, как и вошли. Поскольку тогда оба были простыми рабочими, обошлось без репрессий.
Я была серьезной комсомолкой. В качестве формальной «должности» помню себя только в стенгазете, но и в газете и на собраниях я была бескомпромиссно верна прописанным идеям и комсомольским лозунгам.
От всей души верила Юре Карабасову (будущему ректору института, а тогда комсоргу института), когда он с трибуны произносил хикметовские
Искренне писала осуждающие заметки, голосовала за исключение из комсомола (а значит из института) Володи Панкратова, который украл из хранилища листы с чужим проектом по начерталке и сдал как свои, оставив однокурсника перед угрозой провала. Возмущенно выступала за осуждение Валеры Феоктистова, который не кинулся в водяной круговорот спасать утопающего и в итоге утонувшего товарища.
С таким же рвением поддерживать чистоту рядов я пришла на общеинститутское комсомольское собрание НИИтракторосельхозмаша, где по распределению уже почти год работала. Темой собрания было осуждение комсорга организации, который растратил комсомольские взносы. В институте работало тысяч под пять человек, много молодежи, сумма была большая – кажется, пять тысяч (при моей месячной зарплате, как было принято у инженеров, в 100 рублей).
Выступавшие различались в оценке: все были возмущены, но кто рекомендовал отдать его под суд, кто исключить из комсомола, уволить с работы. Аудитория кипела жаждой наказания, потому что лицо комсорга не вызывало сомнения, что деньги были потрачены на посиделки, как теперь говорят, с «друганами».
Слово взял директор института (кажется, его фамилия была Игнатьев). После коротких вводных слов порицания стало ясно, что он не просто хочет утихомирить зал, но и смягчить возможные последствия для виновника. В его выступлении звучали призывы поверить в раскаяние, испытать товарища…
Я вскочила с просьбой задать вопрос директору. Он был несколько удивлен, но благодушно позволил. Свою горячечную речь я помню почти дословно:
– Владимир Васильевич! А как бы Вы отнеслись, если бы у Вас украли Ваши личные деньги? А он не просто украл наши деньги, он нам еще и в душу наплевал, потому что мы его выбрали и ему доверяли. А сейчас Вы предлагаете как бы замять это происшествие, чтобы сохранить честь мундира.
Я села, продолжая кипеть. Директор от своей позиции не отступил, и виновник отделался строгим выговором.
Интересное началось на следующий день. Ближе к обеду в нашем большом общем зале появились двое из треугольника: парторг и председатель профкома института. О чем-то пошептались с Мириенгофом, потом подозвали меня к его столу.
