Перестройка прошлась по институту грозным шквалом, шаг за шагом разрушая построенное и продуманное И. П. Бардиным. Приватизировали экспериментальный завод, который в течение короткого времени перестал обслуживать институты, и те лишились возможности выплавлять и обрабатывать предлагаемые составы сталей и сплавов. Зарплаты уже никто не гарантировал. В поисках денег для выживания здания и управленцев ввели тяжелым оброком оплату амортизации имеющегося оборудования.
Поскольку зарплата теперь определялась разностью между приходом по договорам и разными вычетами, где самый большой оброк определялся количеством оборудования, началась разрушительная эпопея списания и выбрасывания часто уникальных приборов, которыми заваливали коридоры наиболее оснащенных лабораторий.
Только отдельные стоики понимали, что без оборудования у них нет будущего, но отдел Центральных лабораторий с весьма ограниченным приходом в условиях сильно уменьшившихся заказов от институтов практически лишился аналитического оборудования и сжался в меньшие площади. Дополнительным источником прихода становились арендаторы опустевших комнат, в большинстве своем торговые компании.
Был довольно длительный период, в течение которого не только госбюджетное финансирование сократилось до нуля, но и сильно уменьшалась финансовая поддержка заводов, которые тоже оказались в тяжелом экономическом положении. Институт сжимался как шагреневая кожа.
Моя группа без колебаний поддерживала меня в сохранении площадей и оборудования. Однако становилось все труднее обеспечить финансирование лаборатории. Я моталась между ВАЗом и Липецком (они были впереди всех тогда по автомобильным сталям) с идеей взять нашу лабораторию на совместное финансирование. ВАЗ был готов обсуждать свою долю.
В это время с Инланд стил сообщили, что хотят начать прием наших сотрудников и предложили подумать, кто будем первым. После недолгих обсуждений выбор пал на Ольгу. Она давно хотела уехать из страны, плюс она была наилучшим представителем из тех, кто мог ехать. Олег тогда еще был в меньшей степени металловедом. Правда, она была сильна в немецком и не знала английского, но на конференции 1993-го читала свой доклад по-английски с хорошим произношением и вообще была способна к языкам.
Остро запомнилась наша с Ольгой поездка в Липецк летом 1995-го перед ее отъездом. Мы попали на прием к главному инженеру НЛМК Андрею Дмитриевичу Белянскому. Он хорошо меня знал и как участника многочисленных экспериментов, автора внедренных на НЛМК сталей и как члена научно-технического совета ВАЗ-НЛМК, в котором я была единственной женщиной.
Я ему рассказала о наших растущих трудностях, об идее долевого финансирования. Использовала ситуацию:
– Вы знаете эту девочку? В понедельник она уезжает на работу в США. Если мы не изменим ситуацию, то будут уезжать-уходить и другие. Кто будет работать с вами и ВАЗом?
– А сколько вам нужно?
Я назвала обоснованную половину необходимого, предполагая вторую половину от ВАЗа.
– Готовьте договор и идите к Рябову (начальнику техотдела).
Рябов знал меня еще лучше, подписывая наши рабочие планы, как и многочисленные совместные патентные заявки. Вскоре при изучении зарубежного патентного права я с удивлением узнала, что наличие в авторах лиц, не принимавших прямого участия в идее изобретения, делает патент оспоримым, то есть недействительным. У нас же «братская могила» авторов была формой благодарности сотрудникам завода за поддержку или не слишком большое сопротивление.
Тем не менее, Рябов, когда увидел цифру, резко возразил:
– Таких больших договоров у нас не было, подписать не могу.
Никакие слова о том, что этот договор является суммой договоров и фактически приобретает лабораторию в собственность завода, Рябова не убеждали. Позже уже в Москве я впервые (те же давно знакомые люди вели себя вдруг по-новому в новые времена) услышала слово «откат». Мне было бесполезно новое знание. Я даже не задумывалась, применимо ли было бы это в данном конкретном случае. Если бы я открыла рот, обсуждая, как и сколько мы вернем назад, я бы сгорела от стыда и за себя и за Рябова.
Я не была совсем наивной и никого не осуждала. Я даже вывела формулу: «Мера порядочности – это разность между искусом и устоями». Я, по-видимому, не сталкивалась с непомерно высокими искусами, и моих устоев хватало, чтобы оставаться порядочной и в новых жизненных условиях. В данный момент моих устоев хватило только на то, чтобы сдаться. Я сказала в лаборатории, что буду продолжать помогать с тематикой консультациями, но добывать деньги уже не могу.
