Ожидание, когда же наконец закончится это унижение, так измотало меня, что я лишился остатка сил и снова потерял сознание. Но – чудо: наутро я проснулся совершенно здоровым и полным сил. Я сразу вскочил на ноги, так, словно не было долгих недель бездействия и бессилия, не было всех моих тяжких испытаний и изматывающих приключений. Да, действительно, то, что я принял за руины античного храма, ими и оказалось: повсюду я увидел сваленные на землю массивные колонны, разломанные фризы и искрошенные статуи греческих богов. Что-то пугающее было во всей этой обстановке; особенно беспокоило меня отсутствие людей. Оглядевшись по сторонам, я обнаружил вокруг себя множество мелких пятен, впечатанных в не просохшую еще землю, – это были следы вчерашней лисьей стаи. Сплетение следов, поток лисьих лапок создавали странный рисунок, напоминавший женское тело, контуры Матери Мира, от чрева которой отделялась извивающаяся дорожка из таких же лисьих следов, похожая на пуповину. По этой рыхлой пуповине, как Тесей в лабиринте, ведомый нитью Ариадны, я и пошел вглубь темного леса, навстречу новым испытаниям.
Годжаев лечил меня утомляющей болтовней и гипнозом. И, самое главное, чековой книжкой, так как всякий раз, когда я выписывал ему чек, мне хотелось верить, что дело идет на поправку. Мне было бы обидно полагать, что я выбрасываю деньги на ветер. Но заметных улучшений не ощущалось, если не считать того, что сеансы гипноза, проводимые Годжаевым, стимулировали мое творческое воображение. На волне психотерапевтических сеансов я написал еще один роман, в котором описывал свой опыт, и роман этот сразу же стал очередным бестселлером. Бессонница не исчезла, зато у меня развилась способность погружаться в люсидные сновидения. Об этих опытах я тоже написал, но и критика, и читающая публика восприняли эту книгу как художественный вымысел, хотя в ней я описывал подлинные путешествия, совершаемые мною внутри люсидного сна. Это было и мучительно, и захватывающе одновременно. Годжаеву я о своих погружениях в контролируемые состояния сна не рассказывал, но он узнал о них из книги. Почему-то после этого отношение его ко мне изменилось. Теперь он не был предупредителен и любезен, как прежде, не был со мной терпелив, а, напротив, в поведении доктора стали появляться раздражительность, издевательские нотки и сарказм. Он стал выписывать мне сильнодействующие таблетки, чего раньше никогда не делал. К счастью, я разгадал его умысел превратить меня в растение и вовремя перестал эти таблетки принимать. Годжаеву я, конечно же, ничего не рассказал и делал вид, что строго следую его врачебным указаниям. Именно в этот период у меня развилось пугающее качество, которое в психиатрии принято классифицировать как паранойю, но благодаря которому, как мне кажется, я смог увидеть изнанку мира и подлинные свойства населявших его людей. Теперь мне открылось, что я живу в окружении неких существ, выдающих себя за человеческий вид, но на самом деле являющихся истребившими этот самый вид антропоморфными машинами. Это была цивилизация в цивилизации, люди-машины производили себе подобных и вели охоту за единицами особей, оставшихся от исчезнувшей цивилизации людей. Черт! Мне тоже передалась их лексика, и я называю людей «особями». Но у людей-машин это самое мягкое определение существ нашего вида. Иногда они называют нас «микробами», «вирусами», «зверями», иногда и вовсе грубо – «страдающей спермой». Но для кого я все это пишу? Ведь мне известно, что нас, людей, на этой планете почти не осталось!
Тесный мир, уводящий в небытие, меня ничто с ним больше не связывает. Мое сознание разминулось с реальностью. В моей жизни по-прежнему нет ни одного близкого человека. Даже мои книги не привязывают меня к миру, скорее, напротив, отдаляют от него. Мне приходится часто контактировать с людьми, но это всегда так мучительно! Нет, Сартр был все-таки прав: «Ад – это другой!» По крайней мере, в моем случае это так. Мои поклонники разбросаны по всем континентам, мои романы переведены на множество языков, но популярность не делает меня менее одиноким. С годами теряешь интерес и к женщинам, и к вину, и ко всем мелким радостям. Душа становится похожа на выжженное поле, на котором ничего больше не взрастет. Но парадоксально то, что именно в таком опустошенном состоянии я бываю наиболее продуктивен как писатель. Моя методика «алхимического романа» получает наилучшее воплощение в те периоды, когда в сердце угасают последние эмоции. Эмоции – не самый чистый материал, и для получения «философского камня» они должны быть сожжены в тигле сакрального делания. Путь пугающий, трудный, но приносящий освобождение.
