Это была тайна, о которой никому не расскажешь, ни с кем ею не поделишься, ведь всякий человек, которому я раскрою свой секрет, может оказаться не человеком, а машиной. И что тогда? С недавнего времени мне стало казаться, что жизнь моя находится под угрозой. Если идет тотальная война между человеческой расой, представителем которой я являюсь, и неизвестно откуда взявшимися на нашей планете существами, враждебными нам, то всякий человек может теперь быть отнесен к исчезающему биологическому виду, и жизнь его находится в опасности. Спасайтесь, братья!
Не знаю, началась ли у меня паранойя или за мной и в самом деле велась слежка, но с того момента, как я осознал, что существует заговор машин и человеческая популяция методично истребляется, жизнь моя, и без того невеселая, превратилась в сущий ад. Не проходило и дня, чтобы я не пережил какое-нибудь шокирующее откровение, связанное с широкомасштабным геноцидом, ведущимся роботами против людей. В сводках новостей, в газетах, по телевизору, в интернете – везде я видел теперь, что жертвами несчастных случаев, аварий, авиакатастроф и прочих бедствий оказываются исключительно люди и никогда сами оборотни-машины. Оборотней-машин среди пострадавших никогда не встречалось, зато почти всегда они давали комментарии в прессе, выступали перед журналистами, выражали соболезнования семьям погибших, объявляли траур и делали заявления от лица правительства. Теперь я мог легко отличать роботов от людей, и масштабы раскрывшегося заговора приводили меня в состояние депрессии. В это трудно было поверить, и я, впадая в малодушие, склонен был относить свои прозрения к развивающейся у меня психической болезни. Однажды, по идиотизму своему, я рассказал все Годжаеву и только после этого осознал, что и он не человек, а спрятавшаяся под человеческой кожей кукла, выполняющая заложенную в нее программу по истреблению всего живого. Но самое ужасное, что Годжаев знал теперь и то, что я знаю, кто он: наши сеансы гипноза продолжались, и я не сомневаюсь, что в одном из таких измененных состояний сознания я все ему поведал. Но почему тогда он не предпринимает никаких действий для того, чтобы меня устранить? Ведь я опасный свидетель, и меня лучше убрать до того, как я предам огласке информацию об этом заговоре. Или он думает, что меня, человека экзальтированного, известного пьяницу и к тому же еще писателя, прославившегося научно-фантастическими романами, никто всерьез не воспримет? Все решат, что это очередной мой вымысел, еще не оформленный в виде романа! Не знаю, какими соображениями руководствовался доктор, но в любом случае было понятно одно: я ему не страшен, он меня не боится, а, наоборот, издевается надо мной и дразнит меня, как старый пес – щенка. Но зря Годжаев меня недооценивает: если этот светский раут проводится в мою честь, то я знаю, чем именно его увенчать. Немногим оборотням удастся спастись, когда я устрою пальбу по этим расфранченным мишеням! Мужчина я, в конце концов, или кто?!
Отец мой был евреем, но, в отличие от матери, он это скрывал… – черт, не то! Не с того начинаю! Мысли путаются, заплетаются, как ноги у боксера, получившего жесткий апперкот в челюсть.
Никогда не знаешь, с чего начать. Рассказчик я никудышный. Косноязычный. Меня неинтересно слушать, я это знаю. По лицам тех людей, которые вынуждены меня выслушивать, я вижу, что они скучают и рассказ мой их нисколько не увлекает. Это лишает меня остатков вдохновения, и я теряю интерес к тому, о чем распространяюсь. Теряю нить повествования, начинаю заикаться, путаться и вскоре умолкаю. А между тем мне очень хочется рассказать о том, что со мною произошло. Ведь невозможно всегда держать все в себе. Думаю об этом, и слезы наворачиваются на глаза. Плачу. Как могло так случиться, что во всем мире я не имею человека, который готов был бы меня выслушать, уделить мне немного внимания, потратить на меня крупицу человеческого тепла? А ведь нас тут, на этой округлой поверхности, несколько миллиардов! Да и живу я уже довольно долго. А родственной души так и не встретил! Неужели из-за этого можно так переживать? В мои-то годы. В моем статусе, с моей мировой известностью. Ведь не мальчик же я. Много чего видел. Много пережил. Многих похоронил. И вдруг – одиночество. Не знаешь, плакать или смеяться. Какой-то бред!
