Наше сознание устроено очень хитро, у него есть защитный механизм, все, что может причинить боль, мы прячем в темные катакомбы. Но когда ты сам вытаскиваешь свои скелеты из небытия, ты почти не страдаешь от этого, ты дистанцируешься от страхов и от боли, воспоминания всплывают как отдаленные грезы, как полузабытые сны. Кто знает, может быть, именно в эту секунду они ближе всего к тому, чтобы вновь в полной мере воплотиться в реальности? Много лет спустя, когда промоутеры подбирали, как это принято в профессиональном боксе, мне псевдоним, я настоял на том, чтобы к моему имени было приставлено слово «Голем». Вероятно, я выбрал этот псевдоним в память о сломанной кукле – отце. Лейба (Голем) Гервиц.
Если так, по-честному, спросить себя: «На что я растратил свою жизнь?» – я не найду, что ответить. Было у меня много любовниц, красивых и не очень, умных и не очень, они менялись часто, почти каждый день, была и настоящая любовь, и, как это обычно бывает, мучительная, неудачная. Были дети, была потеря ребенка, были книги, написанные мною, но все это прошло мимо, не оставив на сердце никаких отметин. И теперь я смотрю на свое прошлое, как на вытянувшуюся от закатных лучей тень, которая очень скоро исчезнет вместе с заходящим солнцем. Наступит мрак, и в этом мраке ничто мне не напомнит обо мне самом. Моя жизнь останется, как странный морок, лишь на страницах книг, которые никто читать не будет, кроме разве что редких безумцев, осмелившихся заглянуть в бездны человеческого отчаяния.
Первые литературные опусы я аккуратно упаковывал в конверты и собственноручно относил на почту. Я был так глуп, что ждал ответа каждый день. Но никто, разумеется, не отвечал. Конверты эти никогда не возвращались, не получал я и отзывов из редакций. Вернее, я получил рецензию только один раз, но этого мне хватило надолго. И по сей день мне иногда кажется, что я когда-нибудь найду у себя (теперь уже в электронном почтовом ящике) сообщение от того строгого критика и все иллюзии относительно моей популярности и многотысячных тиражей моих книг развеются прахом. В полученном письме содержалось всего лишь несколько абзацев, но вежливыми в нем были только первые и последние строки: «Здравствуйте, уважаемый автор!» и «С наилучшими пожеланиями, рецензент такой-то (к сожалению, фамилию я не запомнил)». Все, что было помещено между этих двумя формальными фразами, для меня стало настоящим кошмаром. Неизвестный критик признавался, что с трудом осилил мои «творения» (это слово он издевательски взял в кавычки и подчеркнул), тонкими оскорбительными метафорами критик передал свои ощущения от прочитанного и в заключение с закамуфлированным злорадством советовал мне поискать себя на каком-нибудь другом поприще. Письмо это я, естественно, сжег, и на вопросы родителей, что написал мне столичный рецензент, самозабвенно соврал, что произведения мои ему очень понравились и он требует, чтобы я серьезно задумался о карьере литератора. Родители мне, конечно же, не верили, так как с такой несчастной физиономией, какая была у меня в тот момент, хвастаться успехами было затруднительно. К тому же две неопровержимые улики явно свидетельствовали против меня: первая – это загадочное исчезновение письма, второе, самое главное – отсутствие моих текстов в журнале. Против таких убийственных аргументов мне было трудно что-либо возразить. Родители не пощадили моего самолюбия. Я постарался побыстрее замять эту историю, но какой шрам она оставила в моей душе, знаю только я один. Больше я сочинения свои никуда не посылал и писал, что называется, в ящик. Этот «внутриутробный» период продлился много горьких лет.
Сейчас, когда я оглядываю эту расфуфыренную публику, облепившую меня со всех сторон, слышу псевдоинтеллектуальные речи, нюхаю парфюм элитных проституток, покупаю их продажную любовь и раздаю автографы фанатам, единственное чувство, которое мною овладевает, – рвотные позывы. Причем я испытываю отвращение не только к этим людишкам, заложившим душу дьяволу, но и к самому себе, уступившему свое сердце все тому же скупщику краденого. Мне противно вспоминать, что когда-то и я был никому не известным, начинающим щелкопером, бегал из одного издательства в другое и всячески заискивал перед сраными редакторами. Господи, сколько ничтожеств вытерло об меня ноги! Не хочется в это верить, но это было. Это правда.
