Стоп. Но почему я так явственно помню этот период прозябания и совершенно не способен вспомнить то счастливое время, когда тонкая грань безвестности была пройдена и я стал литературной звездой? Ведь сегодня это неоспоримо, если, конечно, я не брежу и вся эта толпа фриков мне не снится. Такой возможности я тоже не исключаю, ведь я ни в чем не уверен, реальность лишь фикция, а реальность моего сознания – фикция вдвойне. Может быть, в моем эксцентричном поведении проявляются те комплексы, что нажил я в годы своего писательского небытия?! Вечная тема – молодой провинциал в поисках денег. Тут уж не до гордости. Все, что описано Кнутом Гамсуном в романе «Голод», мне хорошо знакомо. А именно этот самый голод. Собачьих костей я, конечно, не ел, как герой «Голода», но унижения и зависимости от разных людишек вкусил досыта.
Чем только мне не пришлось заниматься, прежде чем я продал первую книгу. Это был мрачный период. Длился он несколько лет. Я ничего не делал, только пил. Были и наркотики, но к ним я, к счастью, не пристрастился. Это были годы саморазрушения. Мне хотелось покончить с собой как можно скорее. Если бы кто-нибудь сказал мне тогда, что я доживу не только до тридцати, но и почти что до сорока, я бы, наверное, рассмеялся. Рассмешить меня в те годы могло лишь что-то связанное со смертью. Не хочется вспоминать то время, хотя полнее я никогда не жил. Я ничего не писал, в моей пишущей машинке, под крышкой, поселились мыши. И это не литературный образ, а буквальное описание ситуации. Когда я это увидел, я захлопнул крышку, и все мыши остались под ней. Тогда я начал бить по клавишам букв, и это был настоящий расстрел. Буквы острыми молоточками ранили грызунов, те пищали, бились о крышку, скреблись, но выбраться не могли. И я не прекращал это избиение до тех пор, пока из-под крышки пишущей машинки не потекла бесцветная мышиная кровь. Только это меня остановило. Писк смолк – наверное, все мыши были перебиты. Тогда я сгреб машинку в мешок и, не поднимая крышки, выбросил ее вместе со всем содержимым на помойку. Затем собрал все написанное за несколько лет мучительных литературных мастурбаций, свалил ворох бумаги в одну кучу и поджег. Сейчас я об этом жалею, так как и в том мусоре текстов, вероятно, можно было бы найти что-нибудь стоящее, но тогда этот огонь стал поистине очистительным.
Я смотрел на него и плакал, и от слез на душе становилось немного легче. Ради чего я угробил несколько лет своей жизни, по десять-двенадцать часов просиживая за машинкой?! Что хотел я выразить этим безумным и бесплодным напором?! Ведь я был еще слишком молод и никакого жизненного опыта не приобрел. Неужели это страх смерти заставлял меня сутками просиживать за пишущей машинкой, фанатично записывать бредовые фантазии, дикие мысли? Или это были всего лишь постыднейшие приступы графомании, в которой я не смел себе признаться? Наверное, и то и другое.
Но некоторые истории того периода остались в моей памяти навсегда. Например, рассказ о боксере, которого бандиты заставляют проигрывать титульный поединок, и он становится перед выбором: сохранить свое достоинство или жизнь? Это был триллер, в котором много насилия и жестокости, но дописать я его не смог, забросил на полпути. Потом была душераздирающая пьеса о любви двух заключенных в концентрационном лагере: когда надзиратели узнали об их отношениях, то после долгих зверств мужчине было разрешено узаконить связь с возлюбленной, правда ценой ампутации его половых органов. Ему надо было сделать выбор. Чувство или физическая близость в аду? Герой решается на ампутацию. Пьеса эта была написана в духе футурологической антиутопии, в которой наше общество представало в виде глобальной фашистской зоны, поделенной на слуг и господ. Та социальная модель, которую я описал, будучи подростком, в наши дни стала очевидной. Мы живем в феодальном обществе, движущемся в сторону первобытно-общинного строя. Генетические мутации вернут реальности циклопов, хоббитов и драконов. В сознании людей произойдет квантовый скачок, и мир иллюзий вытеснит и без того иллюзорный внешний мир. Фашизм станет нормой, и, как в доисторическом мире, мы вернемся на деревья, начнем здороваться носами и будем охотиться за скальпами наших врагов.
