– Ладно, ладно, шучу! – продолжил он, отсмеявшись. – Пойми же, что нас с тобой нет в материальном мире, как и самого материального мира больше нет. На эту тему существует несколько различных гипотез. Одни считают, что мир был уничтожен людьми, другие уверены, что его никогда и не было, а были лишь наивные человеческие представления о нем. Мы всего лишь свет, прорезающий тьму, заблудившаяся во вселенной мысль, молния небытия, и мы существуем в мире идей. Но мы странным образом осознали самих себя, и теперь нам страшно принять идею своей конечности. Мы боремся со смертью, несмотря ни на что, и пусть мы не существуем, мы все равно хотим продлить процесс нашего небытия до бесконечности. Такова природа света, такова наша природа. Все это я говорю тебе для того, чтобы ты осознал свою миссию и не строил больше никаких иллюзий насчет окружающего нас мира. Ты мысль, а мысль должна двигаться и расширяться, чтобы не исчезнуть. Твое путешествие не имеет конца, пока ты идешь, и нет границ между мирами. Если вдруг завтра ты окажешься в числе невольников, проданных в рабство в Эгинах, или тебя выбросит на планете, заселенной ленточными червями, не удивляйся, а иди дальше. Никогда не останавливайся. Никогда по отношению ни к одному предмету не употребляй слово «настоящее».
В этот бред не хотелось верить, но что-то в словах Годжаева задевало меня за живое.
Безумием было надеяться на успех, но я решил бежать из клиники Годжаева. Мне надоело быть подопытной крысой, на которой ставят эксперименты. Пусть лучше меня застрелят при побеге, по крайней мере, это прекратит мои мучения. Бежать мне, собственно говоря, некуда. Для внешнего мира и для родственников я мертв и похоронен. Никто не захотел бы видеть меня воскресшим.
– Даже не думай! – в комнату ворвался Годжаев, он был в бешенстве. – Ты что, совсем одурел?! Ты так и не понял, что все, происходящее в твоей башке, мне известно лучше, чем содержимое моего собственного кармана! Кретин! Нет, какой кретин!
Годжаев достал из халата портативный компьютерный планшет и стал махать им у меня перед носом:
– Вот! Все здесь! Все полторы тысячи граммов твоих серых фекалий! Теперь ты все понял?! Бежать он решил, тупица!
Это и стало последней каплей. Я резко ударил Годжаева кулаком в подбородок и свалил его на пол. Наконец-то я мог выместить на нем все, все у меня накопилось. Я бил его головой об пол до тех пор, пока он не перестал хрипеть и трепыхаться. После этого я выколол Годжаеву глаз шариковой ручкой, просто так, без всякой необходимости, просто не смог отказать себе в этом удовольствии. Доктор был уже без сознания и боли, вероятно, не почувствовал, даже не застонал. Я выхватил из его руки планшет с моими «фекалиями» и спрятал в кармане. Снял с шеи Годжаева бейджик с его фотографией, снял с него халат, шапочку, бахилы и вышел в коридор. Тут, по счастью, никого не было.
Я, на удивление, легко прошел все коридоры, спустился на лифте вниз и оказался в холле. Никто меня не останавливал, напротив, все вежливо здоровались и уступали дорогу, видимо, принимая меня за нового сотрудника. Лишь у самого выхода на улицу ко мне обратился одетый в униформу вахтер:
– Доктор, вы далеко в халате? На улице снег, простудитесь!
– Ничего, я на минуту! За сигаретами, – ляпнул я первое, что пришло на ум, но вахтер понимающе мотнул головой.
Я вышел в парк, пошел по аллее. На черной ветке сидел ворон, и я вспомнил о том несчастном человеке, которому он недавно выклевал глаза. На земле еще был заметен припорошенный снегом след крови. Чтобы не повторить участь пропойцы, я бросил в ворона ком снега, умяв в него небольшой камень. Как ни странно, я попал. Ворон встрепенулся от удара камнем, но с ветки не упал, крикнул и поднялся в мерзлое небо. Теперь путь открыт. Нужно торопиться. Я ускорил шаг и вышел за ограду больничного парка.
