— Ты не знаешь, Сара. Надеюсь, ты никогда не узнаешь, каково это.
Теперь я понимаю, что сегодняшняя история для моей матери была не только про Линуса.
— Мне не надо было оставлять тебя одну в магазине, — говорит она.
— Нет, это мне надо было за ним присматривать.
— Я должна была быть рядом.
— Ты и была рядом, когда было нужно. Ты его нашла. С ним все хорошо.
— Что было бы, если бы я его не увидела? Я не могу перестать думать о том, что могло случиться.
— Я тоже.
— Мне надо было остаться с тобой.
Она начинает рыдать.
— Все хорошо, мам. Линус в порядке, я только что проверила. Он спит, и ему снятся паровозики. Со всеми нами все хорошо.
— Мне жаль, что меня не было с тобой.
— Ты была.
— Нет, с тобой. Все эти годы. Мне так жаль!
Мать вытаскивает из коробки последнюю салфетку и сморкается плача. Для всей скорби, с которой она жила, платков не хватит. Я обнимаю ее за шею правой рукой и притягиваю к себе.
— Все хорошо, мама. Я прощаю тебя. Теперь ты здесь. Спасибо, что теперь ты здесь.
Ее содрогающееся от рыданий тело обмякает в моих объятиях. Когда мать наконец затихает, я ложусь рядом с ней и засыпаю.
Хайди откупоривает бутылку вина, которую вручила мне в последний день в «Болдуине», и наливает нам по бокалу. Потом берет оба бокала, я же хватаюсь за ходунки. Я чувствую, как она за мной наблюдает, пока мы идем из кухни в гостиную.
— Твоя походка стала гораздо лучше, — говорит Хайди. — Намного ровнее и куда меньше подтягивания.
— Спасибо, — отвечаю я, удивленная комплиментом.
Многое стало получаться ровнее и быстрее, чем четыре с половиной месяца назад: поиск еды на левой стороне тарелки, продевание левой руки в рукав рубашки, печатание, чтение. Но улучшения не появляются за одну ночь. Они происходят исподволь, мало-помалу, скрыто, робко и становятся явными не через день-другой, а лишь спустя недели и даже месяцы. Поэтому я не замечала, что со времен «Болдуина» моя походка улучшилась. Приятно это слышать.
Мы садимся на диван, и Хайди вручает мне бокал.
— За твое выздоровление, которое продолжается, — говорит она, поднимая бокал.
— За это я определенно выпью, — отвечаю я.
Я держу бокал перед собой, но жду, что Хайди со мной чокнется (я наверняка промахнусь и оболью ее вином). Она касается своим бокалом моего, и мы выпиваем за продолжение моего выздоровления. Сейчас Хайди, пожалуй, единственный медик-профессионал, который верит, что это возможно. Все остальные или ничего не говорят, избегая конкретных прогнозов, или говорят «может быть», а потом топят это «может быть» в куче «но», оговорок и речей типа «я не хочу внушать вам ложной надежды». А отрицание — большая проблема. Никто не хочет, чтобы я жила в отрицании, продолжая верить, что могу поправиться, даже если все шансы против меня. Боже упаси. Но, кстати, может быть, Хайди как трудотерапевт и не надеется на мое полное выздоровление. Может быть, она верит в его возможность как моя подруга. Когда дело касается синдрома игнорирования, я всегда предпочту дружескую надежду осторожным прогнозам терапевтов.
— Как дела в «Болдуине»? — спрашиваю я.
— Да примерно так же. У нас новенькая с синдромом игнорирования. Ей шестьдесят два, инсульт. Ее состояние куда хуже, чем твое, и у нее есть другие нарушения. Она у нас три недели и все еще совершенно не сознает, что у нее есть проблема, — считает себя совершенно здоровой. Вот с ее реабилитацией придется по-настоящему помучиться.
Я мысленно возвращаюсь в те первые дни в «Болдуине», когда новенькой с синдромом игнорирования считалась я. Кажется, будто это было миллион лет назад — и только вчера. Я ничего не знаю об этой женщине с синдромом, но чувствую связь с ней, как всегда, когда слышу, что кто-то поступил в Мидлбери или Гарвард, или когда встречаю кого-то из Велмонта. Какими бы разными мы ни были, у нас есть схожий опыт.
Теперь случается, что я забываю о своем синдроме игнорирования, но не из-за отсутствия осознания, как это было вначале. Я знаю, что он у меня есть. Так что я не пытаюсь ходить без ходунков, воображая, будто моя левая нога работает как следует. Я знаю, что мне нужно помочь одеться, не пытаюсь сделать это самостоятельно и не выхожу из дома в рубашке, надетой лишь наполовину, или с волочащейся позади штаниной. И я не пользуюсь плитой, потому что понимаю, что это опасно (не то чтобы я раньше особенно ею пользовалась). Я знаю, мне необходимо постоянно себе напоминать, что существует левая сторона, что у меня есть левая сторона, что надо смотреть влево, искать лево, двигаться влево. Но даже если это делаю, я с большой вероятностью все равно замечу только то, что справа.
Но когда я не иду, не читаю и не ищу морковку на своей тарелке, когда я нежусь в солярии, или болтаю с детьми, или пью бокал вина с подругой, сидя на диване, я чувствую себя совершенно здоровой. Я не ощущаю, будто со мной что-то не так. Я не «женщина с синдромом игнорирования». Я Сара Никерсон.
— Как поживает Марта?
— О, она ужасно по тебе скучает, — улыбается Хайди.
— Не сомневаюсь.
— Я очень рада, что мы наконец нашли время для этого, — говорит Хайди.
— И я тоже.
