Я удивлена, что она собралась и приехала сюда за два дня. Она не любит выходить из дома и впадает в панику, если ей приходится уезжать с Кейп-Кода. С возрастом это только усугубляется. Сомневаюсь, что она бывала за Сагаморским мостом после рождения Люси. Она даже никогда не видела Линуса.
Мать выглядит гораздо старше, чем я ее помню. Она больше не красит волосы в каштановый цвет и ходит седая. И еще теперь носит очки. А лицо обвисло, как будто вечная гримаса недовольства наконец стала слишком тяжелой и тянет вниз.
— О господи, Сара, твоя голова! Боже, боже мой…
— Хелен, с ней все будет хорошо, она поправится, — говорит Боб.
Теперь мать рыдает. Я прекрасно обойдусь и без этого.
— Мам, — говорю я, — отойди, пожалуйста, к окну.
В неврологическом отделении Болдуинского реабилитационного центра сорок мест. Я это знаю, потому что только две из сорока кроватей стоят в отдельных палатах и страховкой не покрываются. За уединение приходится платить из своего кармана.
Боб постарался, чтобы я получила «одиночку», где окно справа от кровати. Мы оба полагали, что вид жизни вне палаты должен положительно повлиять на мое душевное состояние. Однако мы не догадывались, что это простое требование нуждается в уточнениях.
Так что в этот солнечный день я смотрю в окно на тюрьму. Мне не видно ничего, кроме кирпичей и железных решеток. Абсурд ситуации вполне до меня доходит. Очевидно, на другой стороне неврологического отделения пациенты смотрят на мост Леонарда Закима — поразительное архитектурное сооружение днем и умопомрачительный подсвеченный шедевр ночью. Конечно же, все эти палаты — двушки. Везде есть свои плюсы и минусы. Будьте осторожней в просьбах. Я прямо-таки кладезь банальностей с поврежденным мозгом.
Чем бы мне ни пришлось здесь заниматься, я готова. Усердно трудиться, делать домашние задания, получать пятерки, вернуться к Бобу и детям и на работу. Вернуться к нормальной жизни. Я настроена выздороветь на сто процентов. Сто процентов всегда были моей целью во всем, а если можно получить дополнительные баллы, тогда я мечу еще выше. Слава богу, я соревновательная перфекционистка первого типа. Я совершенно уверена, что буду лучшей пациенткой с поврежденным мозгом, какую только видел Болдуинский центр. Но не так уж долго меня здесь будут видеть, потому что я планирую выздороветь быстрее, чем они могут предсказать. Интересно, каков рекорд?
Но всякий раз, как я пытаюсь получить четкое представление о том, сколько времени может занять полное восстановление у пациента с синдромом игнорирования левой стороны, получаю неопределенный и неудовлетворительный ответ.
— Очень по-разному бывает, — сказал доктор Квон.
— А какое среднее время? — спросила я.
— Мы, вообще-то, не знаем.
— Хм. Ну ладно, каков разброс?
— Одни поправляются спонтанно, за пару недель, на других лечение и переобучение начинают действовать месяцев через шесть, а бывает, и дольше.
— А что определяет, кто поправится за две недели, а кто дольше?
— Неизвестно.
Не перестаю поражаться, как мало медицинская наука знает о моем состоянии. Полагаю, именно поэтому ее и называют медицинской
Сейчас девять пятнадцать утра, и я смотрю шоу Риджиса и кого-то еще. Раньше были Риджис и какая-то другая женщина, не могу припомнить ее имя. Столько времени прошло с тех пор, как я смотрела утренние программы! Марта, мой физиотерапевт, только что вошла ко мне в палату и представилась. У нее мелированные светлые волосы, стянутые в тугой хвост, и четыре серьги с бриллиантами вокруг мочки уха. Сложена она как регбистка. Марта кажется деловой и жесткой. Хорошо. Вот пусть и ответит.
— Так когда, вы думаете, я смогу вернуться к работе? — спрашиваю я, пока она читает мою медкарту.
— А чем вы занимаетесь?
— Я заместитель директора по кадрам в фирме стратегического консультирования.
Марта смеется, не открывая рта, и качает головой:
— Давайте сосредоточимся на том, чтобы снова научить вас ходить и пользоваться туалетом.
— Полагаете, недели две? — уточняю я.
Она снова смеется и качает головой. Потом долго и пристально разглядывает мою бритую макушку.
— Полагаю, вы не вполне понимаете, что с вами произошло, — отвечает она.
Я долго и пристально разглядываю ее ухо:
— Вообще-то, понимаю. Я отлично понимаю, что
— Сегодня мы будем пробовать садиться и ходить.
Боже мой, неужели нельзя описать общую картину? У меня более масштабные цели, чем просмотр шоу Риджиса и прогулка до туалета.
— Ладно, но когда, вы полагаете, я вернусь к нормальной жизни?
Марта берет пульт, выключает телевизор и, прежде чем ответить, награждает меня суровым взглядом — такой я адресую Чарли, когда мне действительно нужно, чтобы он меня услышал.
— Возможно, никогда.
Мне не нравится эта женщина.
