Боб уехал на работу больше часа назад, и теперь здесь, в «своем» кресле, сидит мать. На ней лиловый флисовый спортивный костюм и белые кеды «Нью бэлэнс». Она как будто собралась на пробежку или занятие по аэробике. Сомневаюсь, чтобы мама когда-нибудь занималась тем или другим. Я замечаю, что она смотрит на меня, а не на Эллен, и ловлю себя на ощущении, будто встретилась взглядом с загнанным в угол воробьем. Мать опускает глаза, изучает кеды, ерзает в кресле, поворачивается посмотреть в окно, ерзает в кресле, украдкой бросает на меня пугливый взгляд, вперяется в телевизор и возится с волосами. Ей нужен какой-нибудь план.
— Мама, можешь привезти мне шляпу?
— Которую?
У меня имеется только один головной убор не для лыж — огромная соломенная шляпа, но я совершенно точно не в отпуске в тропиках и не сижу у бассейна. У меня есть куча бандан и шарфов, и можно было бы прикрыть голову, но я не хочу походить на раковую больную. Я хочу выглядеть нормально, как человек, который теоретически может вернуться к работе через две недели. И не хочу пугать детей.
— Можешь купить?
— Где?
— В торговом центре «Пруденшиэл».
Мать хлопает глазами. Ясное дело, она хочет избежать предлагаемой мной командировки. «Я не знаю, где это, не знаю, какую шляпу ты хочешь, не хочу вылезать из кресла».
— Мне нужен адрес, — говорит она.
— Бойлстон-стрит, восемьсот.
— Ты уверена, что он правильный?
— Да, я там работаю.
— А я думала, ты работаешь в финансовой компании.
Она произносит это так, будто поймала меня на вранье и я на самом деле работаю в «Гэпе», как она все время и подозревала.
— «Беркли» находится в том же здании.
— А-а.
Жаль, что я не могу поехать сама. Я бы выбрала что-нибудь стильное и изящное в «Нейман Маркус» или «Сакс Фифс авеню». А потом заскочила бы на работу — посмотреть на Джессику и Ричарда, выяснить, как проходит аттестация сотрудников, исправить ошибки, которые Карсон мог допустить в подборе нашего нового поколения консультантов, и, наверное, посидеть на одном-двух совещаниях, — и вернулась бы.
— Но у тебя через несколько минут терапия.
— Ты можешь ее пропустить.
— Мне надо посмотреть, что они делают, чтобы тебе помогать.
— Шляпа нужна мне до того, как сюда приедут дети. Я не хочу, чтобы они видели меня такой, а позже могут быть пробки. Ты можешь посидеть на терапии завтра.
Или послезавтра. Или послепослезавтра.
— Ты уверена? — спрашивает мать.
— Абсолютно.
— Бойлстон-стрит, восемьсот? — переспрашивает она.
— Верно.
— А ты расскажешь мне, что было на терапии, когда я вернусь?
— Все расскажу.
Ну, по крайней мере, половину.
Мать записывает адрес на рецепте, найденном в бумажнике, я еще дважды заверяю ее, что адрес правильный, и наконец она уходит. Я расслабляюсь и возвращаюсь к шоу Эллен[2]. Она улыбается и болтает с кем-то по имени Джим, по голосу похож на Джима Керри. Через пару минут до меня доходит, что я должна бы видеть Джима Керри, но не вижу. Я стараюсь, но все равно не могу его увидеть, вижу только Эллен. Что, если я никогда не смогу увидеть того, с кем говорит Эллен? Что, если реабилитация не подействует? Что, если это у меня никогда не пройдет? Что, если я никогда не смогу вернуться на работу? Я не могу так жить.
Я больше не хочу смотреть «Эллен» и гляжу в окно. На улице ясный солнечный денек, и в светящемся отражении я вижу свою безобразную лысую голову. На себя я тоже больше не хочу смотреть, но тут уж или «Эллен», или моя жуткая лысина, или тюрьма. Гость Эллен, кем бы он ни был, произносит что-то смешное, и Эллен хохочет, а я закрываю глаза и плачу.
— Доброе утро, Сара.
Стул пуст. Телевизор выключен. Голос кажется знакомым, но я не могу узнать его и понять, откуда он идет.
— Ау? — говорю я.
— Я тут.
Я поворачиваю голову и вижу тюрьму.
— Ладно, мы над этим поработаем, — произносит женский голос.
Затем женщина материализуется в мамином кресле и оказывается Хайди, мамой Бена. Довольно странно. Ни за что бы не подумала, что она сможет найти время среди дня, чтобы меня навестить. Может быть, она хочет мне что-нибудь рассказать о Чарли и школе? Боже, надеюсь, у него нет никаких неприятностей.
— Значит, на «До уроков» тебе меня было мало? — с улыбкой спрашивает Хайди.
Я улыбаюсь в ответ, но не понимаю, чему мы так радуемся.
— Хайди, огромное спасибо, что пришла меня навестить.
— Не за что благодарить. Я просто делаю то, что указано в моем расписании. Ты у меня записана на одиннадцать.
— Что?
— Я твой ТТ.
— Что-что?
— Твой трудотерапевт. Такая у меня работа.
— А!
Медицинская форма, фиолетовые кроксы, пропуск с фотографией, висящий на шее на шнурке. Я всегда полагала, что Хайди какая-то медсестра, но никогда не спрашивала, кем она работает и где.
— Как у тебя дела? — интересуется Хайди.
— Хорошо.
Она пристально и выжидающе смотрит на меня, как на проблемного подростка, отрицающего, что наркотики его. У меня была черепно-мозговая травма, моя голова обрита, я не могу ходить, потому что не представляю, где находится моя левая нога, и сама Хайди здесь потому, что она мой трудотерапевт и я у нее записана на одиннадцать. Ответ «хорошо» даже отдаленно не похож на правду.
