Будучи вполне компетентной в одевании нижней своей половины (для ясельного малыша), я совершенно теряюсь, приступая к верхней. Вопреки планам по полному выздоровлению у меня не получается даже представить день, когда я смогу понять, как самостоятельно надевать бюстгальтер. А ведь я делала это каждый день с тринадцати лет: совала левую руку в левую лямку, левую грудь — в левую чашечку, да еще не находила ничего сложного в застежке на спине. Мой бедный поврежденный мозг весь завязывается узлом, как цирковой эквилибрист, даже пытаясь вообразить, как должна происходить эта процедура. Предполагается, что я хотя бы буду пробовать каждый этап одевания самостоятельно, но, когда дело доходит до бюстгальтера, я даже не собираюсь напрягаться. Мама просто сделает это за меня, а терапевтам мы ничего не скажем.
Мать берет один из моих белых лифчиков «Миракл бра» от «Виктория сикрет». Я закрываю глаза, отгораживаясь от унизительной картины: моя мать хватает меня за груди. Но даже с закрытыми глазами я ощущаю холодные пальцы на своей голой коже, и поскольку не перестаю мысленно представлять, что она делает, унижение вальяжно появляется, усаживается в кресло и закидывает ноги на стол. Теперь оно делает так каждый день.
Когда с этим покончено, наступает очередь рубашки. Сегодня это великоватая мне белая рубаха «с бойфрендова плеча», с пуговицами сверху донизу. Правую руку в правый рукав я просовываю относительно легко, но левый оставляю матери. Не могу достоверно описать невозможность нахождения левого рукава левой рукой. В итоге моя левая рука поднимается высоко в воздух, как будто я на уроке и у меня есть вопрос, и далеко промахивается мимо левого рукава. Или я хватаюсь за левый рукав правой рукой, и когда пытаюсь натянуть его на левую руку, то каким-то образом в конце концов задираю всю рубашку над головой. Уже от самого предложения «левую руку в левый рукав» ум заходит за разум, и у меня начинает кружиться голова. Это совершенно невозможно.
Так что теперь я сижу в коляске, одетая до пояса снизу. Моя рубашка распахнута, лифчик и живот, похожий на тесто для пиццы, выставлены на всеобщее обозрение. Я в ужасе от того, что мне предстоит.
Пуговицы.
Застегивание всех пуговиц на рубашке при синдроме игнорирования и работе одной только правой рукой требует такой же исключительной, полнейшей, бездыханной концентрации, какая, наверное, необходима человеку, пытающемуся обезвредить бомбу. Я уже покончила с тремя пуговицами из пяти, которые собиралась застегнуть, и совершенно выдохлась. Прежде чем приступить к четвертой, я замечаю в зеркале Хайди и выдыхаю трехпуговичный объем воздуха и напряжения. Трех вполне достаточно.
— Отлично, — пораженно произносит Хайди.
— Спасибо, — говорю я, искренне гордясь собой.
— Но на кой черт тебе это носить? — спрашивает она.
— Ты о чем?
— Зачем тебе носить рубашки с пуговицами?
— Потому что мне нужно пользоваться любой возможностью, чтобы поработать левой стороной? — Я цитирую Марту, полагая, что это тестовый вопрос.
— В разумных пределах. Давай будем еще и практичной.
— Так что, мне не стоит такое носить? — спрашиваю я.
— Я бы не стала. Засунула бы все рубашки с пуговицами куда подальше и носила только пуловеры и футболки.
Я думаю о своем гардеробе, полном рубашек и блузок на пуговицах, — я ношу их на работу.
— Надолго?
— На какое-то время.
Я провожу мысленную инвентаризацию рубашек в моем шкафу: «Армани», «Донна Каран», «Греттакоул», «Энн Тейлор» — модные, стильные, дорогие, все на пуговицах. И это даже без того, что предположительно висит в моем шкафу с левой стороны. Хайди чувствует мое настроение.
— Вот, к примеру, когда родился Бен, у него была ужасная отрыжка. Много месяцев она оказывалась на мне повсюду: на плечах, на спине, на животе. Это было чудовищно. Мне пришлось почти год не носить все свои блузки-только-для-химчистки и свитера. Они обошлись бы мне в целое состояние, не говоря уже о катании взад-вперед по химчисткам. Вместо этого я перешла на хлопковые вещи, которые можно стирать в машине. Но это было не навсегда — только на тот период моей жизни. Сейчас в твоей жизни просто непуговичный период.
Мы обе смотрим на меня в зеркало.
— По правде говоря, для штанов на молнии тоже не время, — добавляет Хайди.
До меня только в этот момент доходит, что она предлагает не просто попрощаться со всеми моими прекрасными блузками, джинсами и брюками, но и переодеться. Мне следует снять рубашку и джинсы, а значит, и туфли, и начать все с самого начала с другой одеждой, а я не могу перенести даже мысли об этом. Из моих глаз катятся слезы.
— Все нормально. Смотри, ведь твой день и так достаточно труден?
Я киваю, плача.
— Ну вот. Так давай внесем некоторые простые коррективы, где сможем. Майки, которые надеваются через голову. Штаны на резинке.
Наши взгляды сами собой упираются в мою мать, одетую в черные синтетические штаны на резинке и бесформенный белый пуловер. Я плачу еще горше.
