И воздух в «Болдуине» всегда был застывший и затхлый. Я снова хочу ощутить настоящий воздух, его свежую шероховатость (пусть даже загрязненную выхлопами), его движение. Я откручиваю окно вниз, на щелочку. Морозный воздух со свистом врывается в машину через щель и пляшет на моих коротких волосах. Я втягиваю его носом, наполняю легкие и выдыхаю с истинным блаженством.
— Эй, холодно же, — говорит Боб, поднимая стекло обратно водительским пультом. Я смотрю в закрытое окно, но через несколько секунд опять поддаюсь острому желанию ощутить вольный ветерок. Я нажимаю кнопку, но мое окно не двигается. Я нажимаю и нажимаю, снова и снова.
— Э, мое окно заклинило, — сообщаю я ноюще-обвиняющим тоном, понимая, что Боб наверняка нажал кнопку блокировки, решив, что в машине окна останутся закрытыми для всех. Теперь я знаю, как себя чувствуют дети, когда я проделываю это с ними.
— Слушай, пока мы еще не доехали, я хочу поговорить о твоей матери, — произносит Боб, не обращая внимания на мою жалобу. — Она собирается остаться у нас еще на некоторое время.
— Я знаю, она мне сказала, — отвечаю я.
— А-а. Хорошо.
— Не-е-ет, не хорошо, — заявляю я. — Я не хочу, чтобы она оставалась. Она нам не нужна. Со мной все будет в порядке.
Боб не отвечает. Возможно, обдумывает сказанное. Или, может быть, радуется, что наконец выяснил мое твердое мнение по этому вопросу (которое ему следовало узнать давным-давно), и соглашается со мной на сто процентов. Вероятно, даже улыбается и кивает. Но я понятия не имею, что Боб делает или думает. Я слишком поглощена видом в окне, чтобы направлять внимание влево, так что не знаю, что означает его молчание. Он на водительском сиденье. Он — голос в машине, когда говорит, и невидимый шофер, когда молчит.
— Сара, ты пока не можешь оставаться дома одна. Это небезопасно.
— Я в порядке. Я могу с этим справиться.
— Что нам требуется для тебя? Что-то типа программы «Двенадцать шагов»? Ты пока еще не готова оставаться дома одна. Все врачи и терапевты так сказали.
— Тогда мы можем кого-нибудь нанять.
— Если честно, не можем. Ты использовала весь свой отпуск и больничные, а твоя страховка по нетрудоспособности не приносит даже половины того, что ты зарабатывала раньше. Я цепляюсь за работу зубами и когтями. Нанять кого-нибудь — дорого, а твоя мать здесь, и бесплатно.
Конечно, моя мать может и не брать почасовую оплату, но я гарантирую, что, если она останется, я заплачу за это самую высокую цену. Должно найтись другое решение. Я прекрасно понимаю, насколько серьезна наша финансовая ситуация. Я зарабатывала больше, чем Боб, а теперь мой доход изрядно снизился, и я не могу точно предсказать, когда именно сумею войти в прежнюю колею. Вероятность, что я никогда не верну все, теперь кружится по залу среди моих тревожных мыслей по меньшей мере раз в день, выделывая головокружительные прыжки и пируэты, слишком долго занимая авансцену, прежде чем упорхнуть за кулисы. Мне необходимо вернуть свою зарплату. Это должно произойти. Даже если Бобу удастся удержаться на работе и экономика после кризиса выправится, мы не сможем позволить себе наш уровень жизни без моего полного вклада.
Должна признаться, я молюсь, чтобы Боб потерял работу. Даже больше: я молюсь, чтобы он потерял эту и не нашел другую в течение четырех месяцев. Я знаю, это игра с огнем, и вообще вряд ли Бог обратит внимание на такую молитву, но я то и дело замечаю, что безнадежно застреваю в этом желании по многу раз на дню. Если Боба сейчас уволят, ему полагается четырехмесячная компенсация, а если он сразу не найдет другую работу, то может остаться дома со мной. А если он будет дома со мной, то нам не потребуется помощь моей матери, и тогда она сможет погрузиться в свой «фольксваген-жук» и уехать обратно на Кейп-Код. А к концу четырех месяцев, когда Боб выйдет на новую, стабильную и даже лучше оплачиваемую работу, я не только буду готова оставаться дома одна, я буду готова вернуться в «Беркли». Но пока ничего из этого не происходит. Если Бог и слушает меня, то у него другой план.
— А как насчет Эбби? Может, Эбби сможет бывать у нас чуть больше? — говорю я.
Снова молчание. Я смотрю в окно. Толстый слой снега на деревьях и полях сияет на позднем солнце. Я не заметила снега в городе, но сейчас, когда мы вырвались на запад, в пригороды, появились деревья и площадки для гольфа и открытые пространства, где снег спокойно лежит и его не сгребают и не убирают.
— Эбби уезжает после Рождества на учительскую стажировку в Нью-Йорк.
— Что?
— Знаю, момент совсем неподходящий.
— Это худший момент, какой только можно вообразить!
— Я знаю, и она прямо разрывалась по поводу этого решения, но я велел ей ехать. И сказал, что ты хочешь, чтобы она поехала.
— Зачем было говорить такой бред?
— Сара…
— Почему ты мне не сказал об этом?
— Я знал, что это тебя расстроит.
— Чушь собачья! — говорю я, совершенно расстроенная.
— Верно. Так что у нас нет Эбби и нет времени искать замену, а твоя мать все намекала, что никуда не торопится, и я попросил ее остаться. Она нам нужна, Сара.
