— Тебе очень повезло. Здесь очень много людей, которые не могут больше думать, или не могут никого вспомнить, или говорить, или двигаться. Вообрази, что ты не можешь говорить с Бобом и детьми или не можешь их узнать и обнять.
Много раз за последний месяц я краем глаза видела чудовищные разрушения, которым подвергают человеческое тело и разум, — и они все равно остаются. В столовой, в коридорах, в лифте, в вестибюле я иногда вдруг встречала людей без рук и ног, с недостающими кусками черепа, изуродованными лицами, стертой памятью, подавленной речью, с трубками и машинами, поддерживающими питание и дыхание. Я всегда заставляла себя отвернуться и говорила себе, что не смотрю из вежливости. Но по правде говоря, просто не хотела видеть никого в худшем состоянии, чем я, потому что не желала ни на дюйм углубляться в мысль, только что высказанную Хайди, — что мне повезло.
— И ты запросто могла погибнуть, Сара. Ты могла умереть во время аварии, или во время операции, или после нее. Ты могла врезаться в другую машину и кого-нибудь убить. А если бы с тобой в машине были дети? Тебе очень повезло.
Я смотрю Хайди в глаза. Она права. Я настолько сосредоточилась на отвратительных, несправедливых и пугающих аспектах своего состояния, что не желала видеть в нем ничего позитивного, как будто это позитивное сидело себе тихонечко в дальнем углу с левой стороны, — оно всегда было там, но я его совершенно игнорировала. Я не могу срисовать кошку полностью. Но я могу ее узнать и назвать, знаю, какие звуки она издает и какова на ощупь, я могу нарисовать большую ее часть, и любому, кто посмотрит на мой рисунок, этого будет достаточно, чтобы понять, что я нарисовала. Мне повезло.
— Спасибо, Хайди. Спасибо, что ты мне напомнила.
— На здоровье. Ты поправишься, я знаю. И…
Она наклоняется, лезет в холщовую сумку и вручает мне бутылку белого вина с праздничной красной ленточкой вокруг горлышка.
— Та-дам! Для следующей нашей встречи, в твоей гостиной или моей.
— Спасибо, — говорю я, улыбаясь. — Дождаться не могу.
Хайди ставит бутылку на стол, прямо на горящий домик, и обнимает меня, долго и крепко.
Доверяй своей интуиции. Она тебя не подведет.
— Спасибо, Хайди. Спасибо за все, — я обнимаю ее чуть сильнее правой рукой.
Жужжит телефон. Хайди выпускает меня и читает сообщение.
— Мне нужно позвонить. Я вернусь через минутку, и мы подготовим тебя к отъезду домой.
— Хорошо.
Оставшись в одиночестве в спортзале в последний раз, я блуждаю взглядом по комнате. До свидания, брусья. До свидания, зеркало. До свидания, плакат. До свидания, стол с играми и головоломками. До свидания, бусины и миски. До свидания… Погодите-ка!
Я возвращаюсь к плакату. Что-то изменилось. Я осознаю только, что в плакате что-то изменилось, но несколько секунд не могу определить, что именно, а потом вижу — так же однозначно и очевидно, как горящий домик.
На фотографии на плакате две руки, а не одна. И руки не сжаты в кулаки по отдельности, готовые к борьбе. Руки сцеплены одна с другой — это рукопожатие. И слова над рукопожатием, написанные красными буквами, не «ударный дух». Слова над рукопожатием — «благодарный дух».
Я начинаю плакать от любви к этому плакату, который я воспринимала совершенно неправильно. Я думаю о Хайди и Бобе, о детях и даже о Марте, и о матери — и о помощи и любви, которые от них получала, обо всем, что у меня есть. Наверное, мой мозг все это время видел плакат целиком и продолжал привлекать к нему мое внимание, пытаясь показать правду. Часть меня, бессловесная, бессознательная и невредимая, всегда знала, о чем этот плакат. «Спасибо, что поделилась этим со мной».
Сегодня я еду домой. У меня не получилось полностью срисовать кошку, но я сумела увидеть целиком плакат — и полна благодарности.
Боб везет нас домой. Домой! Даже в двухдверном «фольксвагене-жуке» матери, в котором я раньше никогда не бывала, я уже чувствую себя как дома. Я снова в машине! Вон Музей науки! Я на Девяносто третьей трассе! Вот река Чарльз! Я радостно приветствую каждый знакомый элемент пейзажа, как будто случайно наткнулась на старого доброго друга, и во мне нарастает волнение, какое я испытываю всякий раз, когда еду домой из аэропорта Логан после долгой командировки. Но сегодня можно смело умножить это волнение на десять. Я уже почти на месте. Я почти
Все вокруг будто подсвечено. Даже дневной свет за дверями больницы кажется необычайно ярким и восхитительным, и теперь я понимаю, почему фотографы предпочитают естественное освещение. Все выглядит более ярким, более объемным и выпуклым, более живым, чем все виденное мной за последний месяц под унылым люминесцентным освещением в «Болдуине». И меня завораживает не только ясная красота уличного света. Солнечные лучи, проходящие сквозь ветровое стекло, восхитительным теплом ложатся на мое лицо. Мм! Лампы дневного света такого эффекта не дают. Никакого сравнения.
