— А, твоя мать поддерживает тут абсолютный порядок. Все вещи или у них в комнатах, или внизу, в игровой. Мы не можем допустить, чтобы ты спотыкалась об игрушки.
— А-а.
— Давай усадим тебя на диван.
Боб заменяет мои ходунки своим предплечьем, другую руку просовывает мне под мышку, исполняя трюк, который терапевты в «Болдуине» назвали бы умеренной верхней поддержкой. Я глубоко погружаюсь в плюшевую подушку и выдыхаю. Нам потребовалось, наверное, минут пятнадцать, чтобы дойти от машины до гостиной, и я уже совершенно вымоталась. Я стараюсь не думать о том, как легко, как неосознанно я раньше вбегала в дом и как много успевала сделать за пятнадцать минут. В обычной ситуации я бы уже загрузила ноутбук, прослушала сообщения на автоответчике, просмотрела почту, включила бы телевизор, поставила кофе и по меньшей мере один ребенок был бы уже у моих ног или на коленях.
— А где все? — спрашиваю я.
— Эбби забирает Чарли с баскетбола, а Линус и Люси должны быть где-то с твоей матерью. Я попросил ее держать их подальше от гостиной, пока ты не устроишься. Сейчас схожу их поищу.
Теперь, когда я сижу лицом туда, откуда пришла, мне открывается другая сторона гостиной и застекленной террасы-солярия за ней, прятавшихся в тени моего синдрома игнорирования, пока я шла. Наша елка стоит наряженная, гирлянда на ней включена, на верхушке крутится ангел. В этом году дерево большое, даже больше, чем обычно, изрядно выше десяти футов. Потолок у нас в гостиной сводчатый, метров шесть высотой, и мы всегда покупаем самую большую елку на базаре. Но каждый год перед покупкой я сомневаюсь: «Тебе не кажется, что она немного великовата?» А Боб всегда отвечает: «Больше — значит лучше, детка».
Я более чем немного огорчена тем, что не заметила елку, как только вошла в гостиную. Одно дело — игнорировать кусок курицы на левой стороне тарелки или слова, напечатанные на левой стороне страницы, но совсем другое — то, что только что я пропустила трехметровое дерево, увешанное мигающими разноцветными лампочками и блестящими украшениями. Даже любимый мной свежий запах хвои, который я все-таки заметила, меня не насторожил и ничего не подсказал. Как только я начинаю думать, что мое расстройство, пожалуй, не так уж заметно и велико, я получаю что-нибудь вроде этого — неоспоримое подтверждение обратного. Степень моего игнорирования всегда больше, чем я думаю. «Извини, Боб, иногда больше не значит лучше».
Французские двери в солярий закрыты, что необычно, когда там нет никого из нас. Боб или я уходим туда и закрываем двери, если нужно сделать звонок по работе и требуется приглушить шум остального дома, а в остальное время держим их открытыми. Я люблю сидеть там одна утром в воскресенье, в пижаме, попивая кофе из самой большой гарвардской кружки, читать «Нью-Йорк таймс» в своем любимом кресле и пропитываться теплом — от кофе в руках и солнца на лице. В моей воображаемой жизни я провожу все воскресное утро в этом святилище, никем не потревоженная, пока не приканчиваю и кофе, и газету, а потом, в моем идеальном мире грез, я закрываю глаза и погружаюсь в блаженную дрему.
Так не бывает никогда. У меня получается посидеть там от силы минут пятнадцать кряду, прежде чем заплачет Линус, завопит Люси или Чарли задаст вопрос, прежде чем кому-нибудь понадобится что-нибудь съесть или сделать, прежде чем зажужжит мой сотовый или ноутбук объявит о пришедшем письме, прежде чем я услышу, как что-то разбивается или проливается или — сигнал опасности — как все внезапно и неестественно стихло. Но и пятнадцать минут могут быть счастьем.
До меня доходит, что теперь я смогу запросто воплотить эту фантазию в жизнь — с понедельника по пятницу, когда дети разъедутся в школу и ясли, а я не буду на работе. У меня будет целых шесть часов ничем не нарушаемого покоя в день. И мне потребуется, пожалуй, как раз шесть часов в день пять дней в неделю, чтобы целиком прочитать воскресную газету, но это не важно. От открывшейся перспективы я в восторге. Сегодня четверг. Устрою себе первый день солярного ретрита завтра же.
Я украдкой бросаю взгляд с дивана на стекла французской двери и замечаю, что в солярии, похоже, сделали перестановку. Мое любимое кресло для чтения развернуто и придвинуто к стене, а кофейного столика я вообще не вижу. Зато вижу какое-то зеленое лиственное растение в напольном горшке, которое выглядит так, будто нуждается в частом поливе — в таком случае, если я вообще за это отвечаю, оно загнется через неделю. Любопытно, откуда оно взялось? И вот это что, комод?
— Мама! — вопит Люси, выбегая на верхнюю площадку лестницы.
— Помедленнее, — говорит моя мать, идя за ней с Линусом на руках.
У меня на секунду перехватывает дух и, ей-богу, сердце пропускает удар. Я слышу, как моя мать по-матерински поучает Люси, вижу, что мой малыш чувствует себя как дома у нее на руках — и вообще, я вижу свою мать, она живет в моем доме. В моей жизни. Сомневаюсь, что могу с этим справиться.
Люси открывает обе дверцы, едва замедляя шаг, проносится по гостиной и прыгает мне на колени.
