Обратная сторона свадьбы в этот период года состоит в том, что теперь наша годовщина норовит потеряться в кутерьме, которая окружает подготовку к Рождеству, когда в семье маленькие дети. К тому же для меня это время годовых отчетов по эффективности, то есть я загружена и занята даже больше, чем обычно. Так что наши годовщины — совсем не значительные события.
Оставляем в покое нашу дырявую память и говорим о детях. Я немного рассказываю о своей домашней терапии и старательно избегаю разговоров о «Беркли» или матери. В процессе беседы Боб каждые несколько секунд смотрит вниз, на свой телефон, лежащий прямо перед ним на столе, — молча умоляя, чтобы ему позволили взять его в руки. Боб явно страдает, как выздоравливающий алкоголик, пожирающий взглядом любимый мартини. Я уже собираюсь предложить ему проверить телефон или убрать, но тут нам приносят ужин.
Я заказала говяжью вырезку на гриле с хреном, жареной картошкой и жареной спаржей, а Боб взял нантакетские морские гребешки и ризотто с тыквой. Все выглядит и пахнет восхитительно. Я умираю от голода и готова вгрызться в еду, но затем озадаченно осознаю, что не продумала свой выбор блюда.
— Дорогой, я не могу это есть, — говорю я.
— Что, с едой что-то не так?
— Нет, это со мной что-то не так.
Боб переводит взгляд между мной и моей нетронутой едой, пытаясь понять, о чем я говорю. Он пользуется тем же аналитическим мышлением, которое применяет к решению самых важных проблем, но проблемы не видит. Однако потом до него доходит.
— А! Давай поменяемся на минутку, — говорит он.
Он меняет местами наши тарелки, и я съедаю у него несколько гребешков и немного ризотто, пока он режет мне мясо. Я чувствую себя по-идиотски, наблюдая, как он режет всю мою вырезку аккуратными кусочками на один укус, как будто я неумелый ребенок. Юная парочка рядом с нами смеется еще громче. Я оглядываюсь через плечо, неприкрыто их рассматривая: мое неуверенное в себе эго полагает, что они наверняка смеются надо мной, тридцатисемилетней теткой, которая не может нарезать себе мясо. Девушка все еще смеется, вытирая слезы, а юноша ухмыляется, поднимая бокал с шампанским. Я не могу понять, что их так насмешило, но уж точно не я. Они так поглощены друг другом, что, возможно, даже не заметили нас с Бобом. Нужно взять себя в руки.
— Вот, — говорит Боб, вновь меняя тарелки.
— Спасибо, — я все еще чувствую себя немного глупо.
Я накалываю на вилку кусочек нарезанной говядины и отправляю в рот. Боб делает то же самое с гребешком.
— Ну как? — спрашивает Боб.
— Отменно.
Мы приканчиваем ужин, чересчур наевшись для десерта, и ждем счет. Мой стакан вина оказался не самой лучшей идеей — не потому, что я чувствую себя пьяной (хотя немножко есть), а потому, что теперь мне нужно в туалет и я никак не смогу дотерпеть до дома. Но я совсем не хочу пользоваться общественным туалетом. Я пытаюсь выбросить это из головы и подумать о чем-нибудь другом. «Я очень хочу поскорее поехать в Вермонт. Я очень хочу вернуться на работу. Я очень хочу доехать до дома и сходить в туалет». Все бесполезно. Я не смогу выдержать четыре длинных квартала и еще поездку в машине. Если я думала, что тридцатисемилетняя женщина, которой нужен муж, чтобы нарезать мясо, выглядит неловко, то вообразите себе тридцатисемилетнюю женщину, обмочившуюся посреди ресторана. Юная парочка рядом с нами наверняка хохотала бы до упаду.
— Боб? Мне нужно в дамскую комнату.
— Хм, хорошо. Давай отведем тебя.
Мы лавируем мимо юной парочки, которая, клянусь, так нас и не заметила, через лабиринт столиков, мимо узкого прохода, где перекрываем путь официантке с полным подносом еды и плохо скрытым раздражением на лице, и выползаем в пустой коридор. Ходунки. Шаг. Подтягиваем. Дышим. Стоп.
Мы останавливаемся перед дверью в женский туалет.
— Ты дальше сможешь? — спрашивает Боб.
— Ты со мной не пойдешь?
— В женский туалет? Я не могу туда идти.
— Да можешь. Всем все равно.
— Ладно, тогда давай пойдем в мужской.
— Нет, хорошо. Но вдруг ты мне там понадобишься?
— Тогда позови меня.
— И ты зайдешь, если я позову?
— Я зайду, если ты позовешь.
— И ты будешь здесь, под дверью?
— Я буду здесь.
— Ладно. Тогда я пошла.
Боб держит дверь, а я осторожно вхожу внутрь. Раковина передо мной и справа, значит кабинки должны быть где-то слева. Конечно же. Ищи лево, смотри налево, двигайся влево. Здесь три обычные кабинки и одна для инвалидов. Кабинка для инвалидов большая, в ней много места, чтобы зайти и развернуться, и любой из моих терапевтов рекомендовал бы воспользоваться ею. Но она также самая дальняя, а мне очень, очень хочется писать. И я не инвалид.
Я направляюсь к первой кабинке и толкаю дверь ходунками. Она распахивается и захлопывается, ударяя по ходункам. Я медленно продвигаюсь вперед, пока уже не могу пройти дальше, и теперь стою над унитазом. Впервые в жизни я бы хотела быть мужчиной.
