В те редкие моменты, когда я отваживаюсь украдкой взглянуть на приближающуюся толпу, я замечаю, что никто не смотрит прямо на меня. Все прохожие отличаются туннельным зрением, направленным строго вперед, на какой-то ориентир в отдалении или вниз на мостовую. Во мне поднимается, а потом пытается спрятаться смущенная неуверенность. Взглянем ей в лицо: может быть, у меня и не вытатуирован на лбу человечек из палочек в инвалидной коляске, но я инвалид. Люди не смотрят на меня, потому что на меня слишком неловко смотреть. Я уже почти собираюсь сказать Бобу, что хочу домой, но потом напоминаю себе, что большинство людей, идущих по торговому центру Велмонта (и я в том числе), обычно не встречаются глазами ни с кем, особенно если эти люди пробиваются по людному тротуару холодным вечером, чем явно все и заняты. Ничего личного. Смущенная неуверенность извиняется и покидает меня, оставляя только дикий холод и растущий голод. «Рыбы» — всего в одном мучительном квартале от нас.
Боб снимает с меня пальто, надежно размещает меня в кресле и садится напротив. Мы оба выдыхаем и улыбаемся, радуясь, что целы, наконец-то в тепле и вот-вот поедим. Я снимаю свою розовую флисовую шапочку, вешаю на ручку ходунков и ворошу волосы пальцами, как будто чешу брюхо собаке. Больше уже не длинные, мои волосы все же отросли достаточно, чтобы выглядеть как особый стиль, а не как отрастающие после бритья из-за того, что мне понадобилась срочная операция на мозге. Когда я ловлю собственное отражение дома в зеркале и вижу какую-то Энни Леннокс, я все еще вздрагиваю от секундного изумления: «Кто это, черт побери?» Но с каждым разом удивления и неузнавания становится чуть меньше. Так со всеми переменами, свалившимися на меня в последний месяц, я привыкаю к этому, переопределяя для себя «нормальное». Мне очень нравится, что мои волосы прекрасно выглядят без необходимости сушить их феном, распрямлять, чем-нибудь брызгать или как-нибудь еще с ними возиться. Я просто принимаю душ, насухо вытираюсь, ворошу их — и готово. Мне стоило побрить голову сто лет назад.
Как обычно субботним вечером, «Рыбы» полны, несмотря на кризис. С того места, где я сижу, мне видны юная парочка на свидании, столик с важного вида мужчинами и женщинами в деловых костюмах, и большой стол с шумными дамами — девичник. И мы с Бобом.
— С годовщиной, детка, — говорит Боб, вручая мне маленькую белую коробочку.
— Ох, дорогой, но я же тебе ничего не купила.
— Ты вернулась домой. Это все, чего я хотел.
Это ужасно мило. Но я еще и не приготовила ему никакого подарка на Рождество, и, поскольку «возвращение домой» я ему только что подарила, пора начинать что-то придумывать. Я изучаю белую коробочку пару секунд, прежде чем поднять крышку, благодарная за то, что Боб — или проявив предусмотрительность, или второпях, — оставил ее незавернутой. Внутри коробочки — серебряный браслет с тремя подвесками-дисками размером с десятицентовик каждый. На них выгравировано: «Чарли», «Люси», «Линус».
— Спасибо, милый. Мне очень нравится. Наденешь на меня?
Боб перегибается через наш маленький столик и берет меня за левое запястье.
— Нет, я хочу на правую руку, где буду его видеть.
— Но он для твоей левой руки. Звон подвесок очень поможет тебе находить левую руку.
— А, ну хорошо.
Значит, это не просто внимательно выбранный подарок на годовщину свадьбы — сентиментальная безделушка, а терапевтический инструмент для лечения моего синдрома. Сигара никогда не бывает просто сигарой. Боб защелкивает застежку и улыбается. Я повожу правым плечом, что, в свою очередь, автоматически приводит в движение левое, и вполне ясно слышу, как звенит мое запястье. Я теперь овца с колокольчиком на шее.
— Знаешь, если ты хочешь помочь мне осознавать левую руку, то бриллианты намного заметней серебра, — говорю я с довольно прозрачным намеком о будущих реабилитационных побрякушках.
— Да, но они не звенят. И можно добавлять подвески на другие звенья.
Я видела такой звенящий хлам, увешанный украшениями, на запястьях других женщин — сердечки, собачки, подковы, ангелы, бабочки, изображения всех детей. Я не коллекционер. Я не собираю фарфоровые статуэтки «Хуммель» или «Льядро», китайских болванчиков, памятные вещи Элвиса, монеты, марки — ничего. Я смотрю на довольную улыбку Боба и вижу, что теперь я буду собирать серебряные подвески для браслета. Интересно, носит ли такое Энни Леннокс.
— Спасибо.
Айфон жужжит на столе, подпрыгивая, и Боб берет трубку.
— Работа, — говорит он, читая сообщение. Его лицо отражает постепенные стадии растущего волнения:
— Нет. О нет. Вот черт!
Боб набирает ответ указательным пальцем, нажимая куда сильнее, чем нужно, его лицо застыло в напряженной гримасе. Он перестает печатать, но теперь барабанит пальцами и проматывает, возможно читая письмо, — его внимание все еще приковано к тем плохим новостям, которые он получил в эсэмэске. Теперь он снова печатает.
