Боб стягивает с меня свитер без пуговиц через голову, вниз по левой руке, и снимает. Потом тянется мне за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Он никогда не медлил ни секунды, расстегивая мои лифчики, когда мы только встречались, но теперь они его озадачивают. Полагаю, все дело в мотивации. Пока Боб возится с крючками, его щека оказывается рядом с моей — и я целую мужа. Это не просто поцелуйчик, не поцелуй типа спасибо-что-почистил-мне-зубы и не один из наших торопливых вежливых прощальных поцелуев. Все мои желания — выздороветь, вернуться на работу, желание, чтобы Боб остался и чтобы он понял, как я люблю его, — в этом поцелуе. Он отвечает мне, и, клянусь, я чувствую его поцелуй даже пальцами левой ноги.
— Ты же не собираешься соблазнять меня остаться? — спрашивает Боб.
— Ты же не останешься, — говорю я и снова его целую.
Уже без всяких сложностей он снимает с меня лифчик, помогает мне лечь и стягивает с меня штаны и трусы. Потом раздевается сам и ложится на меня сверху.
— Мы уже давным-давно этим не занимались, — говорит он.
— Я знаю.
— Я беспокоюсь, что могу сделать тебе больно, — говорит Боб, гладя меня по волосам.
— Главное, не колоти меня головой об изголовье, и со мной все будет в порядке, — улыбаюсь я.
Боб смеется, выдавая, насколько нервничает. Я обхватываю его за шею и притягиваю к себе для еще одного поцелуя. Его обнаженная грудь, широкая, сильная и гладкая, так приятно лежит на моей. И так приятна тяжесть его тела поверх моего! Я и забыла, как люблю чувствовать его тело на своем.
Я не думала об этом до того, как поцеловала Боба, но даже в этой самой пассивной из поз мне нужно активно пользоваться левой стороной. Моя правая нога обхватывает тело Боба, но левая так и лежит на кровати — безжизненная груда плоти, не возбужденная ни на йоту, — и моя асимметрия мешает попасть, так сказать, в борозду. И хотя я с большим интересом опробую все виды дурацких реабилитационных инструментов и техник на чтении, ходьбе и еде, я отказываюсь допускать всевозможные красные закладки, оранжевый скотч, ходунки и терапевтические секс-подпорки в нашу спальню. Я хочу заниматься нормальным сексом со своим мужем. Ну, пожалуйста!
— Извини, я не могу найти левую ногу, — говорю я, внезапно охваченная желанием, чтобы она была протезом и я могла просто отстегнуть эту бесполезную штуковину и швырнуть на пол.
— Все хорошо, — отвечает Боб.
Мы ухитряемся продолжать, и я замечаю, что Боб поддерживает мою левую ногу под колено, компенсируя движение, это напоминает, как он держал мою ногу, когда пришло время тужиться во время рождения наших детей. Мое сознание уплывает в воспоминания о родах — схватках, эпидуральной анестезии, подставках для ног, эпизиотомии. Ловлю себя на этом и вырываюсь, осознав, что такие образы совершенно неуместны и противопоказаны тому, чем я занимаюсь.
— Прости, моя нога такая волосатая, — говорю я.
— Ш-ш-ш.
— Извини.
Боб целует меня, возможно, чтобы заставить замолчать, и это срабатывает. Все посторонние назойливые мысли растворяются, и я таю в его поцелуе, под его весом, от того, какой он приятный на ощупь. Это, может быть, и не безупречно нормальный секс, но вполне нормальный. И на самом деле безупречный.
Потом Боб одевается, помогает мне облачиться в пижаму, и мы снова ложимся рядышком.
— Я скучаю по этому с тобой, — говорит он.
— И я.
— Как насчет свидания перед пылающим камином, когда я вернусь?
Я расплываюсь в улыбке и киваю. Боб смотрит на часы.
— Пора ехать. Хорошей тебе недели. Увидимся в субботу, — говорит он, целуя меня.
— Приезжай в пятницу.
— Я буду здесь первой пташкой субботнего утра.
— Возьми в пятницу выходной. Приезжай утром в пятницу.
— Не могу. Мне правда нужно поработать.
Но Боб сделал малюсенькую паузу перед словами, и я понимаю: в его броне появилась щель.
— Давай на пальцах, — предлагаю я.
Мы смотрим друг на друга долгую секунду, оба вспоминая, что случилось после нашей предыдущей игры.
— Ладно, — отвечает он и приводит меня в сидячее положение лицом к себе.
Мы оба поднимаем кулаки.
— Раз, два, три, старт! — командую я.
Бумага Боба оборачивает мой камень. Я проигрываю. Но Боб не радуется своей победе.
— Возьму полдня в пятницу. И приеду пораньше вечером, — говорит он.
Я тянусь к руке Боба, привлекаю его к себе и заключаю в крепкое однорукое объятие:
— Спасибо.
Он укладывает меня под толстое флисовое одеяло и нижнее стеганое.
— Тебе хорошо? — спрашивает он.
Еще не время спать, но я не против лечь пораньше. Я отсыпалась с тех пор, как вернулась домой из «Болдуина», по меньшей мере девять часов каждый день и час-другой дневной дремы, и мне это ужасно нравится. Впервые за многие годы, сколько себя помню, я не чувствую усталости, просыпаясь утром.
— Да. Пожалуйста, поезжай осторожно.
— Я осторожно.
— Я люблю тебя.
— И я тебя. Сладких снов.
