— Это? — переспрашивает она, встряхивая таблетницу. — Это
Я жду дальнейших объяснений.
— Это мои таблетки счастья. Антидепрессанты.
— А…
— Без них я — не я.
За все это время мне ни разу не пришло в голову, что у матери могла быть клиническая депрессия. Мы с отцом говорили друг другу и всем, кто спрашивал, что она все еще горюет, или занята на работе, или плохо себя чувствует сегодня, но никогда не произносили слово «депрессия». Я думала, что отсутствие интереса к тому, что осталось от ее семьи, ко мне, было ее собственным выбором. Впервые я обдумываю возможность иного расклада.
— Когда ты начала их принимать?
— Года три назад.
— Но почему ты не пошла к врачу раньше? — спрашиваю я, подозревая, что таблетки были ей нужны задолго до этого шага.
— Мы с твоим отцом об этом никогда не думали. Наше поколение не ходило к врачам из-за чувств. Обращались по поводу переломов, для операции или чтобы родить. Мы не верили в депрессию. Мы оба считали, что мне просто нужно время, чтобы погоревать, а потом я смогу нацепить на лицо улыбку и продолжать жить как прежде.
— И так не получилось.
— Да, не получилось.
При всем моем ограниченном опыте общения с матерью наши разговоры всегда скользили по поверхности и уходили в никуда. Такая малость — услышать, как мать говорит о том, что никогда не обсуждалось, что она не была счастлива и никогда не вернулась к прежней жизни! Но ее откровенное признание побуждает меня продолжать беседу, нырнуть глубже в обширный мутный пруд. Я делаю глубокий вдох, не зная, сколько еще остается до дна и на что я могу наткнуться по пути.
— И ты заметила изменения, когда начала принимать таблетки?
— Да, прямо сразу. Ну, через месяц или где-то так. Это было, как будто я существовала внутри темного грязного облака и наконец-то оно поднялось и уплыло прочь. Я снова захотела что-то делать. Я снова начала заниматься огородом. И читать. Я вступила в книжный клуб и в клуб «Красных шляп» и стала гулять по берегу каждое утро. Я захотела просыпаться утром и что-нибудь делать.
Три года назад. Чарли было четыре, а Люси — два. Боб все еще восторженно мечтал о своем проекте, а я работала в «Беркли» — писала отчеты, летала в Китай, утверждая успех и процветание компании-мультимиллионера. А мама снова занялась огородом. Я помню ее огород. И она читала и гуляла по пляжу. Но она не пыталась связаться со своей единственной дочерью.
— Пока я не начала принимать лекарства, я не хотела просыпаться по утрам. Я была парализована всякими «что, если». Что, если бы я внимательнее следила за Нейтом в бассейне? Он бы остался жив. Я была его матерью, и я его не защитила. Что, если бы что-то случилось с тобой? Я недостойна быть твоей матерью. Я недостойна жить. Я молила Бога дать мне умереть во сне каждую ночь почти тридцать лет.
— Это был несчастный случай. Ты была не виновата, — говорю я.
— Иногда я думаю, что твой несчастный случай — тоже по моей вине.
Я изумленно таращусь на мать, не понимая, что она может иметь в виду.
— Я привыкла молиться Богу о поводе снова появиться в твоей жизни, поводе снова познакомиться с тобой.
— Мам, ну пожалуйста, Бог треснул меня по башке и отобрал левую сторону вовсе не для того, чтобы ты появилась в моей жизни.
— Но я в твоей жизни, потому что тебя треснуло по башке и левая сторона всего пропала.
«У Бога есть план».
— Знаешь, ты могла просто мне позвонить.
И не припутывать сюда Господа Бога и травму головы с тяжелыми последствиями.
— Я хотела. Я пыталась, но каждый раз, когда бралась за телефон, застывала, не закончив набирать номер. Я не могла придумать, что сказать, чтобы этого было достаточно. Я боялась, что ты, наверное, меня ненавидишь, что уже слишком поздно.
— Я тебя не ненавижу.
Эти слова вырываются из моего рта без сознательного размышления, как будто я произнесла стандартный вежливый ответ, что-то вроде «хорошо», когда кто-то спрашивает: «Как дела?» Но в следующие молчаливые мгновения я осознаю, что эти слова — правда, а не просто услужливость голосового аппарата. В сложной паутине не столь уж приятных чувств по поводу моей матери ни одна нить не спрядена из ненависти. Я изучающе смотрю на мать и замечаю ощутимые перемены в ее настроении, как будто базовый уровень нервной тревожности вдруг уменьшился. Не совсем исчез, но значительно снизился.
— Мне так жаль, что я подвела тебя, Сара. Я живу с такими сожалениями! Потому что не следила за Нейтом внимательнее, не прибежала к нему до того, как было слишком поздно, пропустила все эти годы, когда должна была поддерживать тебя, не начав пить антидепрессанты раньше. Вот бы фармацевтические компании сделали таблетку от сожалений!
