Я принимаю и разделяю это искреннее желание и изучаю лицо матери: тревожные морщины, куда больше похожие на тревожные траншеи, прорытые между бровями и поперек лба, печаль в глазах, сожаление, вытравленное в каждой черточке. Будущее рецептурное средство, одобренное ФДА, — не лекарство от ее боли. Моей матери не нужна еще одна таблетка в таблетнице. Ей нужно прощение — мое прощение. И хотя «я не ненавижу тебя» и «ты была не виновата» получились честными и прямыми, я знаю, что они — в лучшем случае паллиативы. «Она не уродина» не равно «она красавица», а «он не глуп» не то же самое, что «он умен». Лекарство моей матери от сожалений всей жизни заключается в словах «я прощаю тебя», которые должна произнести я, и только я. Я интуитивно это знаю, но какая-то часть меня, прежняя, уязвленная и нуждающаяся в собственном чудесном исцелении, противится подобному благородству и не позволяет словам прощения появиться на моих устах. И, кроме того, прежде чем я смогу их произнести, они должны проделать долгий путь из моей головы к сердцу, чтобы приобрести искренность, необходимую для лечебного эффекта.
— Мне тоже очень жаль, — говорю я взамен, зная, что сожаления маленькой сестры наверняка должны казаться ничтожными по сравнению с материнскими — комочек пыли, лежащий на моих плечах, против целой планеты на ее. — Я все еще тоскую по нему.
— И я. Каждый день. И я все еще горюю. Но горе уже не поглощает меня целиком, как раньше. Теперь появилась радость. Я вижу немножко Нейта, когда он был малышом, в Линусе, и его много в тебе и Чарли. Это бальзам на мою душу — видеть, что частички его по-прежнему живы.
Я смотрю, как Линус возит дюжину вагончиков по краю кофейного столика. Мне было всего три, когда Нейт был в возрасте Линуса, и я недостаточно его помню, ни внешне, ни как личность, чтобы заметить сходство. Интересно, что видит моя мать? Я смотрю в окно и вижу Чарли, строящего поодаль снежную гору. Я помню Нейтово чувство большого приключения, его решительность и воображение. У Чарли все это есть. И у меня.
— А Люси? В ней ты видишь Нейта?
Люси все так же играет близко к дому. Ее варежки на земле, и она брызгает блестками на несколько гнезд, сделанных из прутиков, камешков и сосновых шишек — вероятно, домики для лесных фей, в которых она верит.
— Не-а. Эта прелестная маленькая штучка сама в себя пошла.
Мы обе смеемся. Мне нравится ее смех. Вот бы она добыла эти таблетки, когда я была маленькой, чтобы мне не пришлось узнавать звук смеха собственной матери в возрасте тридцати семи лет и ценой черепно-мозговой травмы! Я смотрю на ее таблетницу. До меня внезапно доходит, что она приняла намного больше лекарств, чем могут выписать при одной только депрессии. От чего еще она может лечиться? Вот бы узнать.
Сегодня четверг, и у всех чудесная каникулярная неделя. Правда, я провела первую пару дней тише воды ниже травы, осознав, что мы забыли привезти с собой из Велмонта «Уи». Я думала, что этот недосмотр непременно вызовет колоссальную катастрофу со слезами, вспышками гнева и, возможно, ночной посылкой от Боба, но дети про приставку даже не спросили. Чарли и Люси или играют на улице, или довольствуются «древними» играми в доме со мной и бабушкой — играми, в которых не требуется левая сторона, вроде «я еду на пикник», «я задумал животное» и «камень-ножницы-бумага» (даже дети всегда у меня выигрывают). Мама купила коробку пластилина двенадцати цветов, и мы все с удовольствием часами его раскатываем, лепим и разыгрываем спектакли. Линус уже успел попробовать пластилин на вкус.
Я не забыла привезти кружку с шариками Чарли, но они нам тоже не понадобились. При том, сколько времени дети проводят на улице, к концу дня они ужасно устают, и я счастлива подарить им час «Ника Джуниора»[4] перед сном совершенно бесплатно. И со вниманием у Чарли вроде бы было нормально всю неделю. Это можно списать на концерту, но мы с мамой думаем, что на него так благотворно повлияло большое количество неструктурированного времени на улице, отсутствие ограничений в виде стен и заборов или сидения в классе, физическая нагрузка и то, что не надо целыми днями бросаться от одного дела к другому.
Честно говоря, думаю, что и я получаю пользу от отсутствия графика и постоянной связи. Единственное, что я смотрю по телевизору всю неделю, это «Эллен». Я не заглядывала в бегущую строку Си-эн-эн, не смотрела никаких новостей и великолепно без них обхожусь. Конечно, я скучаю по работе, но не по тому дерганому ощущению, вызванному необходимостью весь день в любую секунду реагировать на очередной срочный телефонный звонок, тридцать неожиданных писем, приходящих, пока я на совещании, и любой непредвиденный кризис, который, несомненно, свалится мне на голову до шести часов вечера. Конечно, это увлекательно, но не менее увлекательно смотреть на семью оленей, переходящих лужайку на заднем дворе.
