Политическая печать оценила мой ответ Сестре Сулайе как обдуманную попытку, выступив наперекор мнению основного ядра электората, поддерживающего демократов, привлечь на свою сторону умеренных и консервативных избирателей, способных изменить свою позицию. Точно так же это понял и Джесси Джексон. Он решил, что я злоупотребил его гостеприимством, чтобы выступить с демагогическим заявлением, обращенным к белым избирателям. Джексон сказал, что Сестра Сулайя — прекрасный человек, что она занималась работой в общине и что я должен перед ней извиниться. Он также угрожал не поддержать меня, даже дал понять, что, возможно, отдаст предпочтение Россу Перо. На самом деле я хотел осудить высказывания Сестры Сулайи сразу после того, как она с ними выступила. В тот момент я находился в Лос-Анджелесе на встрече представителей Коалиции шоу-бизнеса — организации в сфере индустрии развлечений, но в конце концов решил этого не делать, потому что мероприятие было организовано в благотворительных целях, и я не хотел его политизировать. Когда в «Рейнбоу коалишн» мы с Сестрой Сулайей столкнулись фактически лицом к лицу, я решил, что должен высказать свое мнение.
Тогда я, по существу, не понимал культуру рэпа. На протяжении нескольких лет Челси часто говорила мне, что к ней принадлежит много очень умных, однако глубоко отчужденных от общества молодых людей, и призывала меня больше узнать об этой культуре. Наконец в 2001 году Челси дала мне шесть компакт-дисков с записями рэпа и музыки в стиле хип-хоп и заставила пообещать, что я их послушаю. Я это сделал, и, хотя по-прежнему предпочитаю джаз или рок, многое из этой музыки мне понравилось, и я понял, что Челси была права и относительно ума, и относительно отчужденности. Однако, думаю, я поступил правильно, выступив с осуждением призыва Сестры Сулайи к насилию по расовому признаку, и считаю, что большинство афроамериканцев согласилось с моими словами. После того как Джесси выступил с критикой в мой адрес, я решил еще более активно устанавливать контакты с молодыми людьми в гетто, которые чувствуют себя обойденными и лишенными внимания.
Восемнадцатого июня я впервые встретился с Борисом Ельциным, который прибыл в Вашингтон, чтобы увидеться с президентом Бушем. Когда иностранные руководители прибывают с визитом в другую страну, они обычно встречаются с лидерами политической оппозиции. Ельцин был со мной вежлив и дружелюбен, однако держался слегка покровительственно. Я высоко ценил его с тех пор, как десятью месяцами раньше он стоял на танке, возглавив борьбу против попытки переворота в России. С другой стороны, Ельцин явно предпочитал мне Буша и полагал, что президент останется на своем посту. В конце нашей беседы он сказал, что, даже если на этот раз я не добьюсь избрания на пост президента, у меня хорошие перспективы на будущее. Я считал, что Ельцин именно тот человек, который нужен для руководства Россией в постсоветский период, и ушел с этой встречи, уверенный в том, что если мне удастся разочаровать его относительно результатов выборов, то я смогу успешно с ним сотрудничать.
В ту неделю я привнес в кампанию некий элемент легкомыслия. Вице-президент Дэн Куэйл заявил, что намерен стать «питбультерьером» предвыборной кампании. Когда меня спросили, что я об этом думаю, я ответил, что высказывание Куэйла должно навести ужас даже на все пожарные краны Америки.
Двадцать третьего июня я вновь обрел серьезность, представив свою экономическую программу, потребовавшую некоторых незначительных изменений в связи с последним сообщением правительства о том, что размер дефицита будет больше ожидаемого. Это было рискованно, поскольку, чтобы выполнить свое обещание сократить дефицит бюджета за четыре года наполовину, мне пришлось бы скорректировать свое предложение по налогам для среднего класса, уменьшив масштабы их снижения. Республиканцам с Уолл-стрит этот план тоже не понравился, поскольку я предложил повысить подоходный налог для самых богатых американцев и корпораций; процент общего налогового бремени и тех, и других после двенадцати лет правления Рейгана и Буша заметно снизился. Мы не смогли бы наполовину сократить дефицит только за счет уменьшения расходов, и я считал, что те, кто больше всего выиграл в 1980-е годы, должны взять на себя половину издержек. Я был полон решимости не попасть в ловушку «розовых сценариев», которым следовали на протяжении двенадцати лет республиканцы, постоянно преувеличивая доходы и преуменьшая расходы, чтобы не оказаться перед трудным выбором. Эта пересмотренная экономическая программа была подготовлена под наблюдением моего нового советника по экономической политике Джина Сперлинга, который в мае ушел из аппарата Марио Куомо, чтобы стать членом предвыборного штаба моей кампании. Это был очень умный человек, он мало спал и работал как проклятый.
