Дело с отделом поездок оказалось особенно наглядным примером столкновения культур новой администрации Белого дома и сложившейся политической прессы. Директору отдела поездок впоследствии предъявили обвинение в растрате, поскольку на его личном банковском счете были обнаружены средства этого подразделения, и, согласно сообщениям печати, он предложил, что в обмен на смягчение обвинения признает себя виновным и пробудет несколько месяцев в тюрьме. Однако прокурор настоял на привлечении директора к ответственности по обвинению в совершении уголовного преступления. После того как несколько известных журналистов выступили в его пользу в качестве свидетелей, дающих показания о репутации и поведении обвиняемого, он был оправдан. Несмотря на расследование деятельности отдела поездок, проведенное Белым домом, Главным контрольно-финансовым управлением, ФБР и независимым юридическим отделом, не было обнаружено никаких доказательств правонарушений, злоупотребления служебным положением или преступных деяний со стороны сотрудников Белого дома; никто также не оспаривал, что в отделе поездок существовали неудовлетворительное управление и финансовые проблемы, которые выявила аудиторская фирма KPMG Peat Marwick.
Я просто не мог поверить, что американский народ смотрит на меня, прежде всего, через призму истории со стрижкой, событий вокруг отдела поездок и проблемы службы гомосексуалистов в вооруженных силах. Вместо того чтобы представлять меня как президента, борющегося за изменение Америки к лучшему, меня изображали как человека, который отказался от простой, непритязательной жизни ради роскоши; как либерала, неспособного ни на что новое, с которого сорвали маску умеренного политика. Я выступил на телевидении в Кливленде, где дал интервью, после которого один человек заявил, что больше не поддерживает меня, потому что я трачу все свое время на проблему службы гомосексуалистов в вооруженных силах и на Боснию. Я ответил, что недавно проанализировал, как распределял свое время в первые сто дней своего президентства: 55 процентов тратил на экономику и здравоохранение, 25 процентов— на внешнюю политику, 20 процентов— на другие вопросы, касающиеся внутренней жизни страны. Когда он спросил, сколько времени я потратил на проблему службы гомосексуалистов в вооруженных силах и я ответил, что всего несколько часов, этот человек просто сказал: «Я вам не верю». Ему было известно только то, о чем он читал в газетах и что видел по телевизору.
Встреча в Кливленде и неприятности, связанные с историей с прической и ситуацией вокруг отдела поездок, были наглядными уроками, которые показали, как мало все мы, аутсайдеры, знаем о том, какие именно приоритеты важны для Вашингтона, и как это непонимание может помешать нам объяснить, что конкретно мы стремимся улучшить в областях, действительно имеющих значение для остальной Америки. Через несколько лет Дуг Сосник, один из моих самых остроумных сотрудников, пустил в обращение фразу, хорошо передававшую, в какую трудную ситуацию мы тогда попали. Когда мы собирались отбыть в Осло, чтобы содействовать продвижению вперед мирного процесса на Ближнем Востоке, Шарон Фармер, афроамериканка с очень живым характером, которая была моим фотографом, сказала, что не рвется посетить холодную Норвегию. «Все в порядке, Шарон, — заметил Дуг. — Для тебя это не “игра на своем поле”. Никому не нравится “игра на чужом поле”». В середине 1993 года я все еще надеялся, что все мое президентство не будет одной долгой «игрой на чужом поле».
