– Вместо того чтобы всегда и всюду выслушивать одного и того же представителя, неплохо увидеть и других, – сказал он, стараясь смягчить причиненную мне обиду.
Но все это вовсе не исчерпывало вопроса, а только осложняло работу общины, а также и мою. Приходилось начинать сначала.
Некоторые укоряли меня:
– По вашему настоянию община помогала англичанам в войне, и вот к чему это привело.
Но колкости не задевали меня.
– Я не раскаиваюсь в своих советах, – говорил я, – и продолжаю утверждать, что мы поступили правильно, приняв участие в войне. Делая это, мы только выполняли свой долг. Не надо ожидать награды за труды, но всякое доброе дело в конце концов обязательно принесет плоды. Забудем о прошлом и станем думать о задаче, стоящей перед нами.
Остальные согласились со мной.
Я прибавил:
– Говоря по правде, дело, для которого вы меня вызвали, фактически сделано. Но я считаю, что мне не следует покидать Трансвааль, даже если вы позволите мне вернуться домой. Раньше я делал свое дело в Натале, теперь должен делать его здесь и в течение года не помышлять о возвращении в Индию, а приписаться к трансваальскому Верховному суду. Я достаточно уверен в своих силах, чтобы иметь дело с новым ведомством. Если мы этого не сделаем, община будет изгнана из страны, не говоря уже о том, что ее ограбят. Каждый день ей будут наносить новые оскорбления. Отказ Чемберлена принять меня и оскорбление, которое нанес чиновник, – ничто по сравнению с унижением всей общины. Немыслимо станет выносить ту поистине собачью жизнь, которая нам угрожает.
Я вел такого рода разговоры, обсуждая положение с индийцами в Претории и Йоханнесбурге, и в конце концов решил обосноваться адвокатом в Йоханнесбурге.
Было, впрочем, сомнительно, чтобы мне позволили вести дела в трансваальском Верховном суде. Но местные адвокаты не возражали против моей практики, и суд разрешил мне ее. Индийцу трудно найти себе помещение для конторы в хорошем квартале. Но я близко сошелся с мистером Ритчем, одним из тамошних купцов. Воспользовавшись услугами знакомого ему агента по найму помещения, я смог найти подходящие для конторы комнаты в деловой части города и занялся профессиональной работой.
Прежде чем рассказывать о борьбе за права индийских поселенцев в Трансваале и об их взаимоотношениях с Азиатским ведомством, я должен обратиться к некоторым сторонам моей жизни.
До сих пор мною руководили противоречивые настроения. Дух самопожертвования умерялся желанием отложить что-нибудь на будущее.
В Бомбее ко мне явился как-то американский агент по страхованию – сладкоречивый человек благообразной наружности. Он заговорил о моем будущем благосостоянии, словно мы были с ним старыми друзьями:
– В Америке все люди вашего положения страхуют свою жизнь. Не застраховаться ли вам? Жизнь изменчива. Мы, американцы, смотрим на страхование как на религиозную обязанность. Не могу ли я предложить вам страховой полис на небольшую сумму?
До этого я оказывал холодный прием всем страховым агентам, с которыми мне довелось встретиться в Южной Африке и Индии, так как считал, что страхование жизни равносильно страху и неверию в Бога. Но я не устоял перед искусительными речами американского агента. Слушая его доводы, я мысленно представил себе жену и детей. «Ты продал почти все украшения жены, – подумал я. – Если с тобой что-нибудь случится, все заботы о содержании жены и детей падут на плечи несчастного брата, который с таким великодушием занял место умершего отца. Каково бы пришлось тебе в его положении?»
Этими и подобными доводами я уговорил себя застраховаться на десять тысяч рупий.
В Южной Африке вместе с изменением моего образа жизни изменились и мои взгляды. В этот период испытаний каждый свой шаг я свершал во имя Бога и ради служения Ему. Я не знал, как долго мне придется пробыть в Южной Африке, и опасался, что никогда больше не смогу вернуться в Индию. Поэтому решил: пусть жена и дети живут вместе со мной, а я постараюсь заработать на их содержание. Этот план заставил меня пожалеть, что я застраховал жизнь, и стало неловко, что попал в сети страхового агента. Если брат действительно занимает в нашем доме место отца, думал я, то он, конечно, не почтет слишком тяжелым бременем содержание моей вдовы, когда дело дойдет до этого. А какие у меня основания предполагать, что смерть придет ко мне раньше, чем к другим? Всемогущий – вот настоящий защитник, а не я или брат. Застраховав жизнь, я лишил себя и детей уверенности во мне. Разве они не смогут позаботиться о себе сами? А как же семьи многих несчастных? Почему я не должен считать себя одним из них?
На ум приходило множество подобных мыслей, но я не сразу реагировал на них. Помнится, что в Южной Африке я выплатил по крайней мере одну страховую премию.
