— Зачинатели нашего велоспорта, — рассказывал Шарль Дюбуа, — сперва отправлялись на заработки за границу, чаще всего во Францию. Домой они привозили чемпионские титулы, и это, пожалуй, было единственным, чему наш народ мог тогда радоваться. А радовался он беспредельно. Эти первые велосипедисты перестали быть простыми крестьянскими парнями, делавшими необычную, ни на что не похожую работу на чудной машине. Их называли Посланниками отечества, Вестниками восстания. Так величала их тогдашняя спортивная пресса. Возникла целая спортивная литература — героический эпос велоспорта, понятный народу и вдохновляемый им. Слагался он высоким стилем наших древних предков. Гонщика именовали «гонцом». Он теперь не просто падал, а «припадал к земле, взыскуя сил». Если он валился на дорогу от боли или отчаяния, то «меч изнурения подрубал ему корни». Когда он, пыхтя, колесил на своем тяжелом велосипеде по Пиренеям — он «высекал монументы велосипедного подвижничества». Все круги Дантова ада заново возникали каждое воскресенье на равнинах Фландрии.
В жизни бельгийского общества чемпионы велогонок мало-помалу начали соперничать в авторитете с королевским домом. К тому же они были единственными, кому народ поклонялся по доброй воле. Если что-нибудь и роднило их с королями, так это прозвище.
Король, которого не называли Великим, Смелым, Красивым или Добрым, обречен затеряться в анналах истории. Так происходит и с королевскими рыцарями велосипеда, чьи имена не увековечены прозвищем. На заре Героической эпохи велосипеда поэты воспевали их как Титанов Дороги. Однако если в ходе войны богов и титанов одному из них приходилось пахать носом землю, его тут же низводили до Каторжанина. Вскоре почетные титулы стали присуждаться персонально, заимствовались они у легендарных зверей и птиц. Темноволосый гонщик, который «широкими взмахами крыльев победил высоту гор», стал Черным Орлом. Отчаянный малый, который «летел, пришпоривая Железного Коня», и ликующе прогорланил: «Victoirel» — по-французски «Победа!» — стал Валлонским Петухом. Крепыша из-под Брюгге, который «поверг соперников ударами педалей», назвали Львом Фландрии. Потом настала очередь художников. Покоритель гор вырастал до Рубенса, «рисующего могучие фрески, на альпийских вершинах». Специалист по спринту, «этому бельканто велосипеда», удостаивался звания «Карузо велоспорта».
О, велодрёмы[17] независимой нации! Они живы и по сей день, потому что коренятся в глубине бельгийской души. Уж на что телевидение мастер развенчивать старые легенды и создавать новые мифы, но и ему пока мало что удалось изменить в этом отношении.
Бельгийская нация стала теперь богаче или движется к этому, но она упорно цепляется за старую романтику. Прежде спорт был героической сагой газет, смысл которой не всегда доходил до простых смертных. Вместо стадиона они собирались и спорили в деревенских кафе, где формировались и первые спортивные клубы. Там рождались идеи новых состязаний, на всеобщее обозрение выставлялись боевые трофеи местных спортивных кумиров. Во время гонок кафе превращались в раздевалки, а после — в храмы, где чествовали чемпионов и устраивали банкеты с пивом и рагу из кролика.
Прошли годы, и миннезингеры велосипеда отступили перед всемогуществом телевидения. Отныне болельщик может заказать себе любой чемпионат с доставкой на дом. Спортивная борьба развертывается в его собственной квартире, гонщики сыплются с велосипедов на его ковер. Шаг за шагом человек превратился в абсолютного свидетеля. И все же старый эпос пьянит ему голову. Каждый вечер любители спорта включают телевизор, и каждое утро они проверяют по газетам, что именно они вчера вечером смотрели и как это следует понимать. Спортивные газеты — вот нынче подлинная Национальная литература. А велосипед — не более чем вышедший из моды экипаж, которого уже не встретишь на современных автострадах.
СОКРОВИЩНИЦЫ.
В гостиной виллы «Юдолалия» стоит примечательный предмет, нечто вроде шкафа или серванта. Нижняя его часть из дерева и закрывается двумя дверцами, на которых изображены ярмарочные сюжеты в духе Брейгеля. Тут хозяин хранит разные сувениры и подарки. Кофейный сервиз, полученный на свадьбу от тетушки, на которую он теперь обижен, но еще не настолько, чтобы выбросить этот хлам. Белая супница с трещиной на груди и половиной крышки — выбросить эту вещь ему жалко потому, что он получил ее на память от бабушки. Жестяная коробка с документами, оставшимися от его службы в ополчении, и другая — со школьными тетрадками и грамматикой, свидетелями тех времен, когда он был первым в классе и еще подавал надежды. Похоже, что его жена провела тщательную ревизию коробки с тетрадями. Когда супруг заводит речь о своих школьных успехах, она не скрывает улыбки.
Верхнее отделение шкафа уже и намного выше. Сквозь раздвижные стеклянные стенки видны стеклянные полочки и все, что на них стоит. «Это наша витрина», — говорят хозяева.
