Было уже больше двух часов, когда мы тронулись в обратный путь к дому, привязав к седлам языки и другие отборные части туш. Ветер переменился, он дул с западо-северо-запада все сильнее и гнал перед собой тучи снега. Мы отъехали не больше мили, прикрывая лица руками и одеялами и предоставив лошадям самим отыскивать дорогу, как вдруг кто‐то закричал: «Военный отряд впереди! Вон они бегут!» И правда: ярдах в двухстах впереди пять человек бежали изо всех сил, чтобы скрыться в близлежащей лощине. Мокасин ехал впереди и, как только заметил бежавших, стал нахлестывать плетью свою лошадь. Дядя крикнул, чтобы он подождал и соблюдал осторожность, но Мокасин не обратил на это внимания. Задолго до того, как мы его нагнали, юноша бросился за военным отрядом, стреляя из карабина, и мы увидели, как один из бегущих упал. Противники тоже стали стрелять в юношу; мы видели, как они заряжают ружья через дуло. Мокасин уже почти настиг четырех убегающих, когда упавший первым приподнялся и в тот момент, как Мокасин поравнялся с ним, разрядил свой пистолет в юношу. Молодой индеец припал к седлу, на секунду задержался, а затем свалился мешком на землю. Лошадь его повернула и помчалась назад к нам.
Большое Перо подскакал к тому месту, где лежал Мокасин, слез с лошади и приподнял племянника, обхватив тело руками. Остальные живо расправились с военным отрядом. Кое-кто из противников успел перезарядить ружья и выстрелить, но не причинил вреда. Один за другим люди военного отряда упали, изрешеченные пулями из наших скорострельных Генри и винчестеров. Конечно, это были ассинибойны, рыскавшие, как обычно, зимой, в снег и холод. Сейчас они получили по заслугам. Мои товарищи пикуни на этот раз вели себя тихо: после удачного боя они не издали ни одного победного возгласа. Все слишком тяжело переживали за Мокасина; наскоро оскальпировав убитых и забрав их оружие, индейцы собрались вокруг юноши в немом сочувствии. Ясно было, что он в последний раз проскакал на лошади и выпустил свой последний заряд. Несмотря на холод, на его бледном лице выступили капли пота, и он корчился от боли. Пуля попала ему в живот. Лошадь Мокасина поймали, она стояла неподалеку вместе с другими.
– Помогите мне сесть в седло, – попросил он слабым голосом, – я должен добраться домой. Хочу повидать перед смертью свою жену и маленькую дочку. Мне необходимо повидать их. Помогите подняться.
Старик Большое Перо плакал. Он вырастил этого юношу и заменил ему отца.
– Я ничем не могу ему помочь, ничем, – повторял он, рыдая. – Посадите его в седло. Пусть кто‐нибудь поедет вперед и расскажет, что произошло.
– Нет, – сказал раненый, – пусть никто не едет вперед. В лагере и так скоро всё узнают. Я тяжело ранен, знаю, но доживу до своей палатки.
Мы усадили его в седло; поместившийся сзади человек поддерживал оседающее тело. Другой вел лошадь. Так мы снова двинулись по направлению к дому.
Дважды Мокасин терял сознание, и мы останавливались в какой‐нибудь защищенной от ветра лощине, расстилали одеяла, укладывали его и растирали лоб снегом; когда раненый приходил в себя, ему давали есть снег. Его мучила жажда, он все время просил воды. Дорога казалась бесконечно длинной, а наступившая ночь лишь усиливала мрачные мысли нашего отряда. Мы выехали в таком бодром настроении, охотились так успешно, и вот в одно мгновение нас посетила смерть, а возвращение домой превратилось в похоронное шествие; угасала жизнь, полная счастья и любви. Так всегда бывает в прериях: неожиданности подстерегают на каждом шагу.
Мы вернулись в сумерки и въехали гуськом в палаточный лагерь. Собрался народ, спрашивали, что случилось. Несколько человек побежало по лагерю, разнося печальную новость. Мы еще не подъехали к палатке Мокасина, как жена его выбежала нам навстречу, горько рыдая, умоляя нас быть внимательными, нести его как можно осторожнее. Раненого положили на постель, жена склонилась над ним, прижала к своей к груди, стала горячо целовать мужа и молить Солнце сохранить ему жизнь. Я вышел и отправился в свою палатку. Нэтаки встретила меня у входа. Она тоже плакала: Мокасин приходился ей дальним родственником. Жена с беспокойством оглядела мою одежду со следами бизоньей крови.
– Ой, – выдохнула Нэтаки, – тебя тоже ранили? Скорее покажи где! Я позову лекаря, чтобы тебя посмотрели.
– Да ерунда, – отмахнулся я, – это кровь убитой дичи. Я совершенно здоров.
– Но тебя могли застрелить, – заплакала жена, – застрелить насмерть. Ты больше не будешь охотиться в этой местности, здесь кругом военные отряды. Не твое дело ездить на охоту. Ты торговец и будешь сидеть со мной здесь, где жизнь твоя в безопасности.
Бедняга Мокасин умер меньше чем через час после нашего возвращения. Сердце разрывалось, когда мы слушали причитания его жены и родственников. Грустное это было время для всех; мы задумывались о ненадежности существования. Двое самых хороших, самых любимых людей племени ушли от нас за такой короткий срок и таким неожиданным образом.
