Мы закупили не все выдубленные в эту зиму бизоньи шкуры. В лагерь пару раз наезжали торговцы виски и в обмен на большое количество скверных спиртных напитков получили часть шкур. Пикуни часто ездили продавать шкуры в форт Бентон. И все‐таки нам досталось 2200 шкур бизонa, не говоря уже о шкурах оленей и вапити, о бобрах и другой пушнине. Мы были вполне довольны. К первому апреля мы уже вернулись домой, в форт Конрад, и Ягода сразу стал вспахивать нашу большую долину бычьими упряжками. Вечерами он изводил много листов бумаги, высчитывая доходы от посевов овса при урожае в шесть – десять бушелей с акра и от разведения свиней, считая по шестнадцать поросят от каждой матки дважды в год, а то и трижды – я уже не помню. Во всяком случае, все выглядело хорошо и надежно… на бумаге. Мы купили еще несколько плугов, заказали в Штатах беркширских свиней и прорыли канаву, чтобы взять воду из рукава реки Марайас – Драй-Форк. Да, мы всерьез собирались стать фермерами.
На дальнем конце долины, где Драй-Форк сливается с Марайас, наши женщины развели маленький огородик и построили летний шалаш, крытый ветвями кустарника. Там они сидели в жаркое время дня и наблюдали, как растут маис и тыквы, которые наши помощницы прилежно поливали водой из ведер по утрам и вечерам. Я проводил много времени с ними или же ходил с примитивным удилищем и леской удить сома и золотоглазку в глубокой заводи неподалеку от шалаша. Сидя с удочкой, я слушал своеобразные песни женщин и еще более своеобразные рассказы о далеком прошлом.
В те дни Нэтаки часто повторяла: «Какое счастье, какой покой! Будем молиться, чтобы они сохранились и дальше».
Пикуни перекочевали на запад от гор Бэр-По, основная часть племени вернулась в район управления агентства, которое теперь помещалось на Баджер-Крик, притоке Марайас, милях в пятидесяти выше форта. Однако остальные расположились лагерем на другой стороне реки от нас и охотились на антилоп и оленей, а иногда убивали и случайного самца бизона. Из резервации до нас доходили известия о тяжелом положении индейцев. Говорили, что агент заставляет народ голодать; среди племени уже шли разговоры об уходе назад, на территорию, где еще встречались бизоны.
Проходили недели; пикуни ждали, когда бизоны снова появятся в прериях в районе резервации. Они думали, что с наступлением жары часть стад, пасущихся к востоку отсюда, перейдет на более прохладные высокие места, и клялись, что где‐то в недоступных уголках Скалистых гор прячутся огромные стада этих животных, которые вскоре смогут вернуться на открытые равнины. Тем временем охотники бродили по предгорьям в поисках оленей, вапити и антилоп; они правда находили дичь, но ее едва хватало на то, чтобы семьи не голодали.
Наше фермерское хозяйство развивалось не более успешно, чем поиски охотников. Дождей не было, рукав Драй-Форк высох, и выведенная от него оросительная канава оказалась бесполезной. Породистые беркширы, закупленные в Штатах, привезли с собой оттуда какую‐то болезнь или же заразились в дороге и все передохли, кроме борова. Наконец пал и он, наевшись мяса волка, месяц тому назад отравленного стрихнином. Все это очень расстраивало Ягоду, но должен сознаться, что сам я не очень огорчался. Не созданный землепашцем, я надеялся, что опыт докажет Ягоде, что он тоже не рожден для этого. К тому же у нас оставался скот. Он бродил по речным долинам и близлежащим холмам, жирел и размножался. А кому охота, особенно в дождь, пахать, сеять и жать, вместо того чтобы сидеть в тенечке и наблюдать, как пасется крупный рогатый скот? Уж точно не мне.
Вот мы и сидели, наши женщины и я. Правда, нужно было готовить, но требовалось всего несколько минут, чтобы сварить мясо, испечь лепешки и разогреть несколько банок консервов. Стирка? Мы носили легкие вещи, да и тех было немного. Слава богу, во всей стране не нашлось бы и одной унции крахмала! Длинные обозы, запряженные быками, спускались в нашу долину. Я продавал запыленным погонщикам пиво, замшевые штаны, табак, покупал также шкуры оленей и антилоп у индейцев, но бо́льшую часть времени просиживал в тени.
