– Подумай, как несчастна эта тень. Даже если ей позволят отправиться на Песчаные Холмы, она все‐таки будет несчастна. Все они там печальны – люди, ушедшие от нас; они живут ненастоящей призрачной жизнью. Поэтому я и не хочу умирать. Там так холодно, безрадостно, и твоя тень не сможет меня сопровождать: тени белых не могут войти в жилище мертвых черноногих.
Я ничего не ответил, и немного спустя она продолжала:
– Скажи мне, правда ли то, что Черные Плащи рассказывают о будущей жизни? Может ли быть, чтобы хорошие люди, индейцы и белые, отправились наверх на небо и вечно жили там счастливо с Создателем мира?
Я не мог не поддержать жену.
– То, что говорят наши священники, написано в их старинной книге. Они в это верят.
– Да, – сказала она, – они верят в это, и я тоже. Мне приятно верить в это. Туда открыт доступ и индейцу; мы все равно будем вместе, когда наша земная жизнь кончится.
Как и раньше, мне нечего было ответить, но я вспомнил строки старого мастера палаточных дел [37]:
Но как же прекрасно иметь веру! Тот, у кого она есть – простая и безусловная вера наших предков, – что ж, для того рай начинается прямо здесь, на Земле.
Лето шло, и забота о пище стала для пикуни очень серьезной. Нам говорили, что страдают и северные племена. Агент по делам черноногих в своем ежегодном отчете Министерству внутренних дел жаловался на варварство своих подопечных, на их языческое поклонение чужим богам, но помалкивал о телесных нуждах индейцев. «У меня нет ничего для вас, – говорил он вождям. – Ведите ваших людей туда, где бизоны, и следуйте за стадами».
Настал август. Пикуни передвинулись вниз по реке ближе к нам, и пока охотники гонялись по прерии за антилопами, вожди совещались с Ягодой, обсуждая планы на зиму. В конце концов было решено перейти в район реки Джудит, где, как считали индейцы, бизонов еще много и где, конечно, не меньше прежнего вапити, оленей, бобров и волков. В сентябре выступили из форта и мы – Ягода, Женщина Кроу, Нэтаки и я – и через неделю встали лагерем на реке Джудит, всего в одной-двух милях выше устья Уорм-Спринг-Крик. В форте Бентон мы наняли еще двух рабочих, с чьей помощью скоро сколотили бревенчатые домики и сложили несколько грубых очагов. Мы расположились в самой середине большой тополиной рощи, защищенной от северных ветров. Рядом текла река, в то время изобиловавшая крупной жирной форелью. Как было условлено, туда пришли и поставили свои палатки пикуни; часть племени бладов тоже перекочевала с севера и присоединилась к нам. Около форта сошлось много охотников, и хотя в непосредственной близости от нас бизонов было мало, но на расстоянии одного дня пути на восток они паслись большими стадами. Что касается оленей и вапити, то округа прямо кишела ими.
В верхнем течении Уорм-Спринг-Крик стояла скотоводческая ферма, возникшая в предыдущем году. Управлял хозяйством человек по фамилии Брукс, а принадлежало оно крупной фирме, ведущей большую торговлю в Хелине, фортах Бентон и Маклеод; она также владела торговым пунктом при управлении агента по делам черноногих; из этого района пикуни и ушли на поиски дичи. Кажется, в то время это была единственная скотоводческая ферма во всей обширной области между горами Хайвуд и рекой Йеллоустон. Впоследствии эта поросшая густыми травами область кормила сотни таких ферм. А потом пришли овцы и опустошили пастбища. Охотники прежних времен заплакали бы, увидев нынешние голые прерии и холмы. Я даже не хочу на них смотреть, предпочитая помнить прерии такими, какими видел их в последний раз, до того, как весь край опустошили стада быков и овец белых поселенцев. Подумать только, сколько столетий эти холмистые прерии давали пропитание бродившим по ним бесчисленным стадам бизонов и антилоп и сколько еще столетий так могло бы продолжаться, если бы не жадность белых. Я, как и индейцы, считаю, что белый человек – ужасный разрушитель. Он превращает покрытые травой прерии в бурые пустыни; леса исчезают, и только почерневшие пни указывают, где некогда находились зеленые прелестные рощи. Да что там, белый человек даже иссушает реки и срывает горы. А с ним приходят преступление, голод и нужда, каких до него не знали. Стоило ли оно того? Справедливо ли, что множество людей должно расплачиваться за жадность малочисленных пришельцев?
