– Это отличная шкура, – сказал я в заключение, – шерсть на ней длинная, густая и темная. Я хотел бы, чтобы ты выделала ее для меня.
– Ах! – воскликнула она. – Я знала, что ты попросишь об этом, как только увидела шкуру. Пожалей меня, поскольку я не могу этого сделать, не могу к ней притронуться. Только редкая женщина, и даже редкий мужчина могут благодаря силе своих духов иметь дело с медвежьей шкурой. Если это пытаются сделать остальные, то их постигает большое несчастье – болезнь, а то и смерть. Никто из женщин здесь не осмелится выделывать медвежью шкуру. Есть женщина из клана Кут-ай-им-икс (Никогда Не Смеются), которая могла бы это сделать для тебя, еще одна такая есть в клане Бизоний Навоз; да, такие женщины есть, но все они далеко.
Я не стал больше говорить на эту тему и, выйдя спустя некоторое время из палатки, растянул шкуру на земле и приколол ее колышками. Нэтаки беспокоилась, несколько раз выходила глянуть, что я делаю, затем поспешно возвращалась в палатку. Я продолжал работать; на шкуре оставалась еще уйма сала. Как я ни старался, не удавалось снять всё. К вечеру я был весь в сале и устал от этой работы.
Я проснулся вскоре после рассвета. Нэтаки уже встала; ее не было в палатке. Я слышал, как она молилась около палатки и говорила Солнцу, что собирается взять медвежью шкуру, снять мездру и выдубить кожу. Нэтаки молила своего бога быть к ней милостивым: она боится даже притронуться к нечистой шкуре, но муж хочет, чтобы ее превратили в мягкую выделанную меховую полость.
– О Солнце, – закончила Нэтаки, – помоги, защити меня от злых сил тени (духа или души) этого медведя. Я принесу тебе жертву. Дай мне и дальше здоровья, дай нам всем – моему мужу, моей матери, моим родным, мне самой – дай нам всем долгую жизнь и счастье; пусть мы доживем до старости.
Сперва я думал окликнуть ее и сказать, что не нужно дубить шкуру, что в конце концов мне не так уж нужна меховая полость. Но потом я решил, что будет хорошо, если Нэтаки выполнит эту работу. Если она и не убедится в том, что зловредного влияния дух медведя не оказывает, то, по крайней мере, приобретет уверенность в себе и в силе своих духов. Поэтому я некоторое время пролежал не двигаясь, прислушиваясь к частым движениям скребка, которым жена срезала мясо и сало со шкуры. Спустя немного Нэтаки вошла и, увидев, что я не сплю, развела огонь, чтобы готовить завтрак. Как только огонь разгорелся, она вымылась, переменив раз десять воду; затем, положив сухой травы зубровки на несколько раскаленных углей, склонилась над душистым дымом, потирая в нем руки.
– Что это ты делаешь? – спросил я. – Почему так рано жжешь зубровку?
– Для очищения, – ответила она. – Я снимаю мездру с медвежьей шкуры и буду дубить ее для тебя.
– Очень мило с твоей стороны, – сказал я ей. – Когда мы поедем в форт Бентон, я подарю тебе самую красивую шаль, какую только удастся найти. Нужно ли тебе будет принести жертву? Скажи мне, и я достану все необходимое.
Моя маленькая жена была довольна. Она радостно улыбнулась, потом стала очень серьезной. Сев рядом со мной, Нэтаки наклонилась поближе и прошептала:
– Я помолилась. Обещала принести жертву от твоего и своего имени. Мы должны пожертвовать что‐нибудь ценное. У тебя два коротких ружья (револьверы). Можешь отдать одно? А я дам свое синее шерстяное платье.
Синее шерстяное платье! Самая любимая вещь жены, платье, которое она редко надевает, но часто вынимает из сыромятного кожаного чехла, разглаживает, складывает и снова разворачивает, рассматривает, любуясь им, а затем прячет. Разумеется, если Нэтаки готова расстаться с этим платьем, то и я могу пожертвовать своим шестизарядным револьвером. У одного из них – это были старые кольты с капсюльным воспламенением – была привычка выпускать все заряды разом. Вот этот я и отдам. Итак, после завтрака мы вышли и недалеко от лагеря повесили свои приношения на дерево. Пока Нэтаки молилась, я влез по стволу и крепко привязал наши подарки к толстому суку. Весь день женщины из лагеря приходили глядеть на дубильщицу медвежьей шкуры; некоторые уговаривали Нэтаки немедленно бросить работу; все пророчили, что с ней приключится какое‐нибудь несчастье. Но она не обращала внимания на предостережения, и через четыре или пять дней у меня был большой мягкий ковер из медвежьей шкуры, которым я немедленно накрыл наше ложе. Но, по-видимому, нельзя было оставлять его там, если я хотел, чтобы ко мне ходили гости, так как никто из моих друзей не желал входить в палатку, пока в ней находится шкура. Мне пришлось спрятать меховую полость под сырыми бизоньими шкурами позади нашей палатки.
