– Понимаешь, – говорила мне Нэтаки, – эту женщину не в чем винить. Она всегда любила Две Звезды, но он очень беден, и ее дурной отец заставил дочь пойти за нехорошего старого Глядящего Назад; у него уже есть пять жен, с которыми он обращается подло и жестоко. Ах, как мне ее жалко!
Мы только что позавтракали. Нэтаки расчесала волосы и заново заплела косы, перевязав их голубой лентой, нарядилась в свое лучшее платье, надела самые красивые из своих мокасин.
– В чем дело? – спросил я. – По какому поводу весь этот парад?
– Сегодня Одинокий Вапити вынесет свою священную трубку и пройдет с ней по всему лагерю. Мы последуем за ним. А ты не собираешься идти?
Конечно, я собирался и тоже надел нарядную одежду: замшевые штаны с бахромой и вышитыми ярким бисером лампасами, замшевую рубашку с бахромой и бисерной вышивкой, роскошно разукрашенные мокасины. Должно быть, в этом наряде у меня был живописный вид; волосы уже так отросли, что спадали мне волнами на плечи. Индейцы терпеть не могут короткие стрижки. Не раз я слышал, как, рассказывая о старом времени, о разных агентах и других видных представителях Американской пушной компании, индейцы говорили: «Да, такой‐то был вождь – у него были длинные волосы. Сейчас уже нет белых вождей: все, с кем мы теперь встречаемся, коротко острижены».
Мы опоздали. Внутри палатки знахаря и вокруг нее собралась такая толпа, что нам не удалось протиснуться поближе, но шкуры покрытия были кругом завернуты кверху, и мы могли видеть, что делается внутри. Очистив руки дымом горящей душистой зубровки, Одинокий Вапити снимал покровы с трубки, точнее – с ее чубука. При снятии каждого слоя он и сидевшие в палатке пели соответствующую песню. Они исполнили песни антилопы, волка, медведя, бизона – последняя пелась очень медленно, низким голосом, торжественно.
Наконец длинный чубук, укутанный в меха, роскошно украшенный пучками орлиных перьев, был освобожден от покровов. Благоговейно взяв трубку, Одинокий Вапити поднял ее к солнцу, опустил к земле, поочередно направил на север, юг, восток и запад, произнося молитву о даровании нам всем здоровья, счастья и долголетия. Затем, встав с места и держа чубук перед собой в вытянутых руках, индеец в медленном спокойном танце двинулся из палатки наружу. Мужчины один за другим – в том числе и я – последовали за ним. Подтянулись также и женщины и дети, и образовалась длинная процессия, похожая на змею, извивавшуюся среди палаток лагеря. Несколько сот человек пританцовывали и распевали песни магической трубки. Закончив одну песню, мы делали небольшую передышку перед тем, как начать следующую, и в это время народ разговаривал и смеялся. Люди были счастливы; не было среди них ни одного, кто не верил бы в действенность молитв и поклонения, в то, что Солнцу угодно зрелище разодетых в лучшие наряды и танцующих в его честь индейцев. Так мы двигались вперед, пока не обошли кругом весь лагерь; когда шедший во главе Одинокий Вапити приблизился ко входу в свою палатку, он отпустил нас, и мы побрели в разные стороны по домам, чтобы переодеться в будничную одежду и приняться за повседневные дела.
– Кьи, – сказала Нэтаки, – какой счастливый танец! А как хорошо выглядел народ, одетый в свою хорошую одежду.
– Да, – ответил я, – это был танец радости, и народ выглядел замечательно. Я обратил внимание на одну женщину, самую хорошенькую и лучше всех одетую.
– Кто это? Скажи сейчас же.
– Да та жена белого, которая живет в нашей палатке, разумеется.
Нэтаки ничего не сказала и даже отвернулась от меня. Я заметил выражение ее глаз; она была довольна, но стеснялась показать это.
