Молодые люди из обоих лагерей часто устраивали скачки, играли в азартные игры и танцевали. Старшие смотрели на молодежь со спокойным одобрением и беседовали об охотах и битвах, о далеких местах и вещах, которые им довелось повидать. Бо́льшая часть бесед велась на языке жестов, но среди кутене нашлось несколько мужчин и женщин, говоривших на языке черноногих, который они изучили, находясь в плену или живя долгое время с этим племенем. Вообще не было ни одного окрестного народа, в котором один-два человека не говорили бы на языке черноногих. Но ни один черноногий не говорил на каком‐либо языке, кроме собственного и языка жестов.
Черноногие считали остальные народы низшими и полагали, что изучать другой язык ниже их достоинства. Один кутене, говоривший на языке черноногих, довольно бодрый несмотря на преклонный возраст, часто бывал у меня в палатке. Ему, вероятно, быстро стало ясно, что он желанный гость, так как для него у нас всегда были готовы миска с едой и сколько угодно табаку.
В ответ на мое гостеприимство и частые подарки кутене рассказывал мне о своих путешествиях и приключениях. Когда‐то он очень много странствовал и являлся своего рода этнографом, так как бывал у многих племен в разных местах этого края, от территории черноногих до берега Тихого океана и к югу до Большого Соленого озера, изучая языки и обычаи индейцев. Как‐то вечером он поведал нам историю, которую назвал «Рассказом о питающихся рыбой». Она показалась нам с Нэтаки интересной.
«Случилось это давным-давно, в дни моей молодости, – начал кутене. – Нас было четверо близких друзей, все холостяки. Мы уже побывали в нескольких успешных набегах; каждый из нас собирал себе приличный табун лошадей и вещи, готовясь к тому времени, когда мы возьмем себе жен и заведем каждый собственную палатку. Многие хотели присоединиться к нашим походам, но мы не собирались никого приглашать, так как думали, что четыре – счастливое число, по одному на каждую из сторон света. Между собой мы даже называли друг друга не по именам, но по различным сторонам света: одного Север, другого Юг, третьего Восток; я был Запад. Два набега мы ранее совершили в прериях, один на юг.
На этот раз мы направились на запад, прослышав, что далеко вниз по течению большой реки живет народ, богатый лошадьми. Мы вышли в начале лета и решили продвигаться вперед, пока не найдем эти прекрасные табуны, даже если до них два или три месяца пути. Кроме оружия, уздечек и запасных мокасин, мы несли с собой шила и нитки из сухожилий, чтобы шить себе новую одежду и новую обувь, если та, что на нас, износится.
Мы прошли мимо озера флатхедов, остановившись у них лагерем на двухдневный отдых, и оттуда продолжали свой путь к озеру племени пан-д’орей, через большой лес, где часто не было никакой тропы, кроме протоптанной дикими животными. Над озером около северной его оконечности мы увидели дым очагов племени пан-д’орей и несколько их лодок на воде. Но мы не приблизились к их лагерю. У них были хорошие табуны, из которых мы могли выбрать себе лучших лошадей, если бы захотели, но мы пошли вперед. Мы жаждали открытий, хотели увидеть далекую землю и ее народ.
По мере продвижения лес становился все гуще и темнее. Таких больших деревьев, как там, мы никогда не видели. Дичи было мало; казалось, что в этом лесу никогда не жили звери и птицы, поскольку тут слишком темно и мрачно. Звери и птицы, как и люди, любят солнце. Олень и лось, когда хотят отдохнуть, прячутся под покров густого леса, но они никогда не отходят далеко от открытых мест, где можно постоять на солнышке и видеть над собой синее небо. То же и с людьми. Бедные, не имеющие лошадей племена, скупые боги которых дали им в охотничьи угодья только лес, тоже не остаются в его темном, безмолвном чреве, а ставят жилые палатки на какой‐нибудь лужайке, на берегу озера или реки или же там, где огонь расчистил небольшой участок.
Нам не нравился огромный лес, через который мы шли. Пища у нас кончилась, и пришлось бы голодать, если бы не малочисленные рыбы, которых мы убивали стрелами. Все исхудали и пали духом. Вечерами мы сидели вокруг костра, лишь изредка прерывая молчание, чтобы спросить, кончится ли когда‐нибудь этот лес и не лучше ли нам повернуть и пуститься в обратный путь. Даже Восток, который всегда болтал и шутил, теперь притих. Я думаю, мы повернули бы обратно, если бы нам не было так неприятно отказываться от начатого предприятия; мы боялись, что в будущем это принесет неудачу. Нам и в голову не приходило, что нас ожидает нечто гораздо худшее, чем неудача. Но мне кажется, что нам было какое‐то предупреждение, так как я беспокоился, испытывал страх, но перед чем – я не мог бы сказать. Другие чувствовали то же, что и я, но все мы не хотели сдаваться. Став старше, я научился обращать внимание на подобные предчувствия. Трижды впоследствии я возвращался назад после начала набега и знаю, что по крайней мере один раз из трех поступил разумно, поскольку мои товарищи, которые посмеялись надо мной и отправились дальше, не увидели уже больше своих палаток.
