Мы покинули лагерь не раньше восьми или девяти часов, много позже отъезда охотников на бизонов, и к полудню были уже далеко в верховьях Драй-Форк в двенадцати – четырнадцати милях от лагеря. К западу и востоку тянулся длинный, поросший лесом гребень; зелень прерывалась скалами песчаника. Мы направились к ним вверх по лощине. Доехав до подножия гребня, мы привязали лошадей к колышкам и, взобравшись на гребень, сели, чтобы осмотреть местность. Я взял с собой жареный филей антилопы и, развязав мешочек, разложил еду на плоском камне.
– Возьми себе тоже, – предложил я товарищу.
Хорьковый Хвост отрицательно покачал головой.
– Разве ты, – удивился я, – не хочешь есть? Возьми себе половину. Я брал и на тебя.
– Неразумно, – ответил он, – есть в разведке, на охоте или когда едешь в сторону от лагеря. Нужно наесться как следует утром, когда встанешь, – съесть очень много. Затем седлай лошадь и выезжай. Чувствуешь себя крепким, едешь и едешь. Скажем, ты охотишься, пусть даже неудачно, но не теряешь бодрости; ты едешь дальше, твердо веря, что тебе еще повезет, что скоро ты встретишь группу антилоп или бизонов или какую‐нибудь дичь. Солнце поднимается все выше и выше, доходит до середины, начинает опускаться в свою палатку за краем (света). У тебя к седлу привязана пища, ты говоришь себе: «Я голоден, остановлюсь и поем».
На вершине какого‐нибудь гребня или холма ты слезаешь с лошади и, полулежа, отдыхая на земле, начинаешь есть; а тем временем твои ясные зоркие глаза исследуют прерию и долину, кустарники и склоны гор, отыскивая что‐нибудь живое. Конечно, ты очень голоден. Еда во рту кажется тебе вкусной, желудок требует, чтобы ты его наполнил, и ты продолжаешь есть, пока не исчезнет последний кусочек. И тогда – хайя! – какая наступает в тебе перемена! Тело вдруг расслабляется, глаза больше не пытаются проникнуть вдаль, веки опускаются. Земля кажется таким удобным, мягким ложем. Тебя клонит ко сну. Только с большим усилием ты удерживаешься, чтобы не заснуть. Так ты лежишь, а солнце все опускается и опускается к своей палатке; ты знаешь, что следовало бы встать, сесть на лошадь и ехать дальше, пока не увидишь, что там, за тем высоким длинным гребнем, но еда сделала свое дело, и ты лжешь самому себе, говоря: «Вряд ли там, за гребнем, я нашел бы дичь. Отдохну здесь немного, а потом отправлюсь домой. Авось что‐нибудь убью на обратном пути». Так ты полулежишь разленившийся, сонный, как насытившийся медведь, а к вечеру встаешь и отправляешься домой, не найдя по дороге никакой дичи. Ты возвращаешься в свою палатку, твои домашние видят, что ты не привез ни мяса, ни шкур. Твои женщины, ничего не говоря, расседлывают лошадь; ты входишь и садишься на свое ложе; тебе стыдно, и ты начинаешь врать, рассказывая, как далеко ты ездил, как опустела вся округа и как ты дивишься, куда могла деться дичь. Так что нет, друг, мне филея не надо. Ешь сам, если хочешь. Дай-ка мне твою подзорную трубу, я осмотрю местность.
В словах Хорькового Хвоста была правда. Разве я не испытывал уже не раз расслабленность, сонливость, вызванную полуденным перекусом? Я решил никогда больше не брать с собой еду, отправляясь в однодневную поездку. Но этот раз не в счет. Я съел больше половины жаркого, покурил вместе с товарищем и заснул.
Хорьковому Хвосту пришлось несколько раз толкнуть меня в бок, пока удалось разбудить меня. Я сел и протер глаза. Горло у меня пересохло, во рту был противный вкус – все из-за полуденного перекуса и сна. Я увидел, что солнце уже прошло полпути, опускаясь к далеким синим вершинам Скалистых гор. Долго же я спал! Мой друг внимательно смотрел в трубу на что‐то к западу от нас и бормотал себе под нос.
– Что ты видишь? – спросил я, лениво зевая, и потянулся за трубкой и кисетом.
– Не может быть, – ответил мой товарищ, – чтобы я действительно видел то, что вижу. И все же я уверен, что ни глаза, ни подзорная труба меня не обманывают. Я вижу женщину, одинокую женщину, которая идет пешком по верху гребня прямо на нас.
– Дай посмотреть! – воскликнул я, бросив трубку и ухватившись за оптический прибор. – Ты уверен, что это тебе не снится?
– Посмотри сам, – предложил Хорьковый Хвост. – Она на третьем бугре отсюда.
Я навел подзорную трубу на указанный им бугор. Действительно, по его зеленому склону, легко шагая, спускалась женщина. Она остановилась, повернулась и, заслонив рукой глаза от солнца, посмотрела на юг, потом на север, наконец назад, в ту сторону, откуда пришла. Я заметил, что она несет на спине небольшой узелок и держится прямо. Судя по стройной фигуре, женщина молодая. Но почему она здесь и идет пешком по обширной прерии, громадность и безмолвие которой должны наводить ужас на одинокую и беззащитную девушку?
– Что ты об этом думаешь? – спросил я.
– Ничего, – ответил Хорьковый Хвост. – Бесполезно пытаться объяснить такое странное явление. Она идет сюда. Мы встретимся, и она расскажет нам, что все это значит.
