Нэтаки гордилась принадлежавшим ей маленьким табуном лошадей, частично родившихся от кобыл, которых в разное время дарили ей родственники. Она любила говорить о своих скакунах, описывая цвет, возраст и приметы каждого. Безлошадный черноногий был мишенью насмешек и предметом жалости. Кони составляли богатство племени, и владелец большого табуна занимал положение, которое можно сравнить только с положением миллионера у белых. Некоторым индейцам принадлежало от ста до трехсот-четырехсот лошадей. Если у владельца не было сыновей, он брал какого‐нибудь мальчика-сироту, чтобы пасти табун и водить лошадей два или три раза в день на водопой. Владельцы любили часами сидеть в прерии или на холмах, чтобы быть среди табуна и наслаждаться видом лошадей, щиплющих сочную траву. Когда индеец умирал, основная часть его собственности делилась между родственниками-мужчинами; обычно их набиралось так много, что редко случалось кому‐либо наследовать значительное число лошадей. Тому, кто мог считать поголовье сотнями, кони доставались во время частых ночных набегов на соседние племена, в рукопашных схватках во многих боях. Неудивительно, что такой человек гордился собой и своими лошадьми и что народ относился к нему с уважением.
Табуном Нэтаки ведал ее дядя, Рыбья Шкура, у которого тоже было много лошадей. Когда на другой день после того, как мы нашли женщину-снейк, стадо Нэтаки выгнали на пастбище, моя жена выбрала сытую, толстобрюхую пегую лошадь, выпросила у одной из теток старое женское седло, положила его на лошадь и отвела ее к палатке Хорькового Хвоста, где передала гостье концы поводьев. Сначала та не понимала, что означает этот жест. Но когда Нэтаки знаками объяснила, что лошадь принадлежит ей, что это подарок, путница так радовалась, что приятно было на нее смотреть. Они с моей женой очень подружились, и некоторое время женщина-снейк жила с нами. «Я отдыхаю, – говорила она, – и расспрашиваю посетителей из других племен. Если вскоре ничего не услышу о своем муже то снова отправлюсь на поиски».
Но ей не суждено было исполнить свое намерение. Однажды, когда они с Нэтаки собирали в лесу дрова, мимо них прошел направлявшийся в наш лагерь отряд племени блад. Женщина-снейк побежала за ними со всех ног. Нэтаки последовала за подругой, думая, что бедняжка лишилась разума. Гости слезли с лошадей и вошли в палатку нашего вождя. Женщина-снейк, взволнованная и дрожащая, указывала на черно-пегую лошадь, одну из тех, на которых приехали гости, и объясняла на языке жестов:
– Я знаю ее, это лошадь моего мужа. Спросите, где ее взяли.
Нэтаки вошла в палатку и передала просьбу одной из женщин, а та, как только в разговоре наступила пауза, повторила просьбу Большому Озеру. Конечно, все ее слышали, и один из гостей заявил:
– Пегая лошадь моя, я захватил ее.
– Введите эту женщину сюда, – приказал Большое Озеро и рассказал гостям о том, как мы нашли путницу одну в прерии, про ее сон и поиски мужа.
Она вошла, горя нетерпением, позабыв о врожденной женской робости, туда, где сидело много вождей и старейшин.
– Кто, – быстро показывала она жестами, – кто ехал на пегой лошади?
– Я, – ответил блад, – а в чем дело?
– Это моя лошадь, лошадь моего мужа, та, на которой он выехал из дому однажды утром три месяца тому назад. Что с моим мужем? Видел ли ты его? Как его лошадь попала к тебе?
Блад поколебался мгновение, затем ответил:
– Мы были в военном походе, далеко к югу от Много Дающей Земли [21]. Как‐то на рассвете на нас напал человек верхом на пегой лошади, и я убил его, а лошадь взял себе.
Когда индеец жестами отвечал ей, женщина вдруг заметила на нем ожерелье из медвежьих когтей. Указывая на него, она задохнулась ужасным, полным отчаяния рыданием и выбежала вон из палатки. Она промчалась, плача, через лагерь, села на краю леса, накрыла голову плащом и начала причитать по убитому.
