После этого вечера Ап-а-ки уже не опускала глаз, когда я ловил ее взор на себе, а отвечала мне открытым, бесстрашным, любящим взглядом. Мы знали теперь, что любим друг друга. Время шло. Однажды вечером она вошла в палатку, когда я выходил оттуда, и наши руки встретились в пожатии. Так мы стояли мгновение, нежно, но крепко сжимая пальцы друг друга. Я дрожал и чувствовал, как трепещут мускулы ее руки. Кто‐то крикнул: “Опустите полог; палатка полна дыма!” Я вышел шатаясь и сел на землю. Несколько часов я просидел так, пытаясь придумать какой‐нибудь способ добиться осуществления своего желания, но не мог составить никакого пригодного плана действий и, чувствуя себя глубоко несчастным, лег спать. Немного позже, может быть недели две спустя, я встретил возлюбленную на тропинке; она несла домой вязанку дров. Мы остановились и мгновение молча смотрели друг на друга; затем я произнес ее имя. Дрова с треском посыпались на землю; мы обнялись и поцеловались, не обращая внимания на то, что нас могут увидеть.
– Не могу больше этого выносить, – сказал я наконец. – Идем сейчас, сейчас же, к твоему отцу, и я поговорю с ним.
– Да, – прошептала она, – да. Соберемся с духом и пойдем к нему. Он всегда был добр ко мне, может, и сейчас проявит великодушие.
Позабыв о вязанке дров, мы взялись за руки и пошли. Мы остановились перед Одиноким Ходоком на теневой стороне палатки, где он сидел и курил свою длинную трубку.
– У меня нет тридцати лошадей, – сказал я, – нет даже одной, но я люблю твою дочь, и она любит меня. Прошу тебя, отдай ее за меня.
Вождь улыбнулся.
– А почему, как ты думаешь, я отказался от тридцати лошадей? – спросил он и, раньше, чем я успел ответить, продолжал: – Потому что я хотел, чтобы моим зятем был ты. Я хочу белого зятя, потому что он хитрее и мудрее индейца, а мне нужен советчик. Мы не слепы, я и мои женщины. Мы уже давно видели, что этот день приближается, ждали, что ты заговоришь. Наконец это произошло; теперь остается сказать только одно: будь добр к ней.
В тот же день для нас поставили небольшую палатку и положили в нее шкуры бизонов, кожаные сумки с сушеным мясом и ягодами, дали нам один из двух своих медных чайников, дубленые кожи, вьючные седла, веревки – все, что должно иметься в палатке. Далеко не последним делом было предложение Одинокого Ходока выбрать себе тридцать лошадей из его большого стада. Вечером мы поселились в своем доме и были счастливы».
Старик прервал рассказ и сидел, молча вспоминая прежние дни.
– Я знаю, что вы чувствовали, – сказал я, – потому что мы испытывали то же самое.
– Знаю, – продолжал он. – Видя мир, довольство и счастье в вашей палатке, я не мог удержаться, чтобы не рассказать вам о днях своей юности.
Когда он ушел, я пересказал Нэтаки его слова. Это произвело на нее большое впечатление, и когда я закончил, в глазах у нее стояли слезы. Она все повторяла: «Как мне его жаль! Как он одинок!»
На другой день вечером, когда Поднимающийся Волк вошел и сел на свое обычное место, Нэтаки подошла к нему и дважды поцеловала его.
– Я целую вас, – сказала она прерывающимся голосом, – потому что мой муж передал мне все, что вы ему рассказали вчера вечером; потому что… – Но больше она ничего не смогла сказать.
Поднимающийся Волк наклонил голову; я видел, как вздымается его грудь, как слезы скатываются по гладко выбритым щекам. Кажется, и у меня в горле встал какой‐то комок. Но вот Монро выпрямился, нежно положил руки на голову моей маленькой женщины и сказал:
– Молю Бога, чтобы он дал вам долгую жизнь и чтобы вы были всегда так же счастливы, как сейчас.
Монро пробыл на службе Компании Гудзонова залива много лет; у него была большая семья, сыновья и дочери; большинство из них живы и сейчас. Старшему, Джону, около семидесяти пяти лет, но он еще настолько крепок, что каждую осень взбирается на Скалистые горы вблизи своего дома, убивает несколько горных баранов и вапити, ловит капканом бобров. Старый Монро никогда не бывал больше в родительском доме и не видел своих родителей с того дня, когда расстался с ними на пристани в Монреале. Он собирался как‐нибудь поехать к ним ненадолго погостить, но все откладывал поездку, а потом пришли письма двухлетней давности, сообщавшие, что и мать, и отец умерли. Пришло также письмо от адвоката, который сообщал, что родители завещали Монро значительное состояние и он должен приехать в Монреаль и подписать ряд документов, чтобы вступить во владение. В это время начальник фактории форта Маунтин уезжал в Англию в отпуск. По простоте своей Монро доверчиво выдал ему полномочие на ведение этого дела. Начальник фактории не вернулся, и в силу документов, им подписанных, Монро утратил наследство. Но это его мало беспокоило. Разве у него нет палатки, семьи, хороших лошадей и обширной земли, буквально кишащей дикими животными, по которой он может странствовать? Чего еще можно желать?
