В течение дня много раз исполнялся танец со скальпами, в котором участвовали те, кто недавно потерял мужа, отца или другого родственника в бою против кроу. Танец этот не похож на описываемое мрачными красками театральное зрелище свирепого торжества, триумфа по случаю смерти врага. В исполнении черноногих он являл собой грустное зрелище. Участвующие в танце начернили лица, руки и мокасины древесным углем и надели самую скромную, простую одежду. Какой‐нибудь старик держал перед собой скальп врага, привязанный к ивовому пруту, остальные выстраивались в ряд по обе стороны от него. Танцующие исполняли негромкую жалобную песню, выражавшую – так мне, во всяком случае, казалось – больше скорби о потере близких, чем радости по случаю смерти врага. В этот день скальпов было семь, и одновременно в разных концах лагеря в церемонии участвовало семь групп. Одну траурную группу сменяла другая, так что танец длился до самой ночи. Собственно, настоящего танца и не было: певшие песню лишь слегка наклонялись и выпрямлялись в такт мелодии.
Преследовавший врага отряд вернулся в сумерки: черноногим не удалось догнать неприятелей. Были голоса за немедленное выступление в набег на землю кроу, но в лагере оставалось мало пороху и пуль, и было решено не откладывая двинуться в форт Бентон. Получив там хороший запас боеприпасов, военный отряд мог бы снова повернуть на юг.
Через четыре или пять дней мы стали лагерем в большой долине напротив форта. Нэтаки и я переправились через реку и прошли по извилистой тропинке к маленькому домику из сырцового кирпича. Там мы застали Ягоду, его жену, мать и добрую Женщину Кроу.
Какая это была счастливая компания – женщины, которые суетились и мешали друг другу готовить ужин! Мы с Ягодой, конечно, тоже чувствовали себя счастливыми. Мы мало говорили, просто лежали и курили, растянувшись на покрытом шкурами бизона ложе. Слова часто излишни. Мы испытывали полное довольство, и каждый из нас знал, что другой чувствует то же. Ягода взял из конторы мою почту. Она лежала на столе – несколько писем, ворох газет и журналов. Я прочел письма, но остальная почта осталась большей частью нераспечатанной: я утратил всякий интерес к тому, что делается в Штатах.
Вечером мы с Ягодой отправились в форт и, конечно, заглянули в салун Кено Билла. Как обычно в это время года, город, если его можно так назвать, был полон народу: торговцев и трапперов, погонщиков быков и мулов, золотоискателей, индейцев. Все ожидали прибытия пароходов, давно уже вышедших из Сент-Луиса. Они уже скоро должны были появиться. Вокруг всех столов в салуне Кено толпилось столько игроков, что невозможно было протиснуться и посмотреть на игру. Сам Кено с двумя помощниками трудился за стойкой, так как бочки со спиртным еще не опустели, хотя в зимние месяцы был солидный спрос на их содержимое. Осталось даже несколько бутылок пива. Я охотно уплатил за одну из них доллар сорок центов, и Ягода помог мне распить ее.
По пути домой мы заглянули на минутку в гостиницу «Оверленд». Среди посетителей я заметил человека, похожего на проповедника. Во всяком случае, грудь его синей фланелевой рубашки украшал белый галстук, а сюртук, хоть и скроенный не так, как принято у священнослужителей, был все же полагающегося черного цвета. Я подошел к нему и поинтересовался:
– Извините, сэр, хотелось бы знать, не проповедник ли вы?
– Да, – ответил он, любезно улыбаясь, – я священник методистской епископальной церкви. Прошлый год я провел в горах, проповедуя и работая на приисках, а сейчас возвращаюсь домой, в Штаты.
– Тогда, – продолжал я, – если вы пойдете сейчас со мной, то, думаю, для вас найдется работа.
Проповедник тотчас же встал и пошел с нами.
– Могу ли я узнать, – спросил он по дороге, – какого характера обязанность мне предстоит исполнить? Крестить, или венчать, или же, может быть, речь идет о больном, нуждающемся в кратком утешении?
– Венчать, – ответил я, – при условии, конечно, что другая сторона согласна.
При этом Ягода бесстыдно захихикал.
Женщины весело болтали и смеялись, когда мы вошли, но сразу замолчали, увидев нашего спутника. Они всегда так себя вели в присутствии посторонних. Я отозвал Нэтаки в заднюю комнату.
– Этот человек, – сказал я ей, – священный (точнее, Солнечный) белый. Я попросил его освятить наш брак.
– Как ты угадал мое желание! – воскликнула она. – Я всегда хотела этого, но боялась, стеснялась просить тебя. Но он настоящий священный белый? На нем нет ни черного платья, ни креста.
– Он принадлежит к другому обществу, – пояснил я. – Подобных обществ тысяча, и каждое утверждает, что только оно истинное. Но для нас это неважно. Идем.
Итак, с помощью Ягоды в роли переводчика мы обвенчались, и проповедник отправился восвояси, унося на память о церемонии золотую монету.
– Я голоден, – заявил Ягода, – зажарьте нам парочку языков бизона, женщины.
Свадебный пир, если можно так назвать этот ужин, состоял из жареных языков, хлеба, чая и яблочного пюре, чем мы остались вполне довольны.
