Он смотрел на меня так пристально, что язык мой прилип к небу. Я забыла все слова, и нужные мне буквы просто плавали в киселе моей нерешительности, даже не пытаясь соединяться во что-то осмысленное. Мыслей в голове было столько, что я не знала, с чего начать. Как им объяснить? Чтобы понимать Влада, нужно не просто слышать о Никто, его нужно видеть. Собственными глазами смотреть на огромное трехметровое чудовище со звериной лапой и острозубой улыбкой, как у акулы, нужно нутром чувствовать его хищную натуру, видеть его звериные повадки и чувствовать его зубы в твоем плече, чтобы понимать, насколько он опасен. Влад боится не напрасно. Влад совершенно прав. И не прав. И тут мне на помощь пришел Игорь.
Он медленно и с явной неохотой начал рассказывать о том, что собой представляет животное из другой вселенной. Он тщательно подбирал слова, сначала аккуратные и размытые, но потом – все более жесткие и яркие, чтобы описать чудовище, которое до сих пор нагоняло на него страх. Он пытался скрыть этот страх, маскировал его злобой и смехом, но тот упорно просачивался, с каждым словом становясь все отчетливее, все сильнее. Он сыпал горькими, мерзкими, злобными словами, называя его самым уродливым, что есть во всех вселенных. Разволновавшись, он и сам не заметил, как опустился до откровенных ругательств и нецензурных слов. Его затрясло от воспоминаний и страха, которые никогда не покинут его, поселившись в его сердце навечно. Но вот что было странно, так это то, что с каждым его словом я все больше и больше хотела говорить. У Игоря был повод его ненавидеть и уж тем более бояться его, ведь то, что он сделал с ним и Ольгой, непростительно. Но я, видя все это, зная все это, понимая все это, никак не могла согласиться с тем, что Никто есть зло. Нужные слова, наконец, начали приходить ко мне, и чем больше говорил Игорь, тем светлее становилось в моей голове. Огромный список доводов за и против становился все меньше, сокращаясь, сжимаясь до нескольких слов, в которых уже не было путаницы и, когда вариантов достаточно мало, я, наконец, поняла. Увидела то, что никак не видели остальные, то, о чем когда-то говорила Великая, пусть и совершенно другими словами, то, что знаю я, но почему-то не видит никто. Он – не зло и не добро. Он – просто сила. Огромная, неподатливая и жадная. И как любая сила, не имеющая власти, она вольна делать то, что ей заблагорассудится. У силы нет понятия правильности, оно ей просто ни к чему. Нет у нее Веры, нет сочувствия, нет принципов, и уж тем более, нет таких категорий, как плохо и хорошо. Она не знает боли, не понимает страха, не может любить. У нее есть только вектор. Тот, кто задает вектор, управляет силой, какой бы огромной она ни была. И выходит, что этим самым вектором была я. Почему? Почему оно послушно мне, хоть и не сразу и не всегда? Откуда такая тяга ко мне и всему тому, что я могу? Я даю идеи. У меня их великое множество, а для огромной силы без вектора, идея – есть способ жизни. Идея есть направление. Идея есть конечная цель. Идея есть движение. Он нуждается во мне потому, что даю движение его сущности, делаю осмысленным его аморфное, бесцельное существование. Но только ли в этом дело?
Вдруг Косой перебил Игоря на полуслове. Он накинулся на меня, словно я сделала что-то не то:
– Говори! – выкрикнул он мне.
Я в испуге подняла на него глаза.
– Говори! – повторил он, а затем с жаром в глазах заговорил, как одержимый. – Ты о чем-то думаешь сейчас. Говори. Не думай про себя, думай вслух. Ну же! – рявкнул он. – Не молчи!
И я заговорила. Все мои мысли полились из меня волной и, обрушиваясь на каждого из них, приводили в движение огромный механизм, который мы могли задействовать, лишь сложив наши мысли вместе. Я рассказывала все, о чем думала, и Косой жадно внимал каждому моему слову, Игорь горько мотал головой, не в силах согласиться с тем, что я говорю, но мне и не требовалось его согласие. Я просто выливала из себя все, что было, для того, чтобы кто-то, более мудрый, мог ответить на мой вопрос:
– Только ли в этом дело?
– Может, и не только, но разве это важно? – спросил Косой. – Я это к тому, что когда мы берем лопату, нам не важно, кто ее выстругал, нам важно, что она выполняет свои функции, верно? Так какая разница, почему он слушается тебя?
– Потому, что он слушается не всегда. Не каждый раз. И это вообще не правильное слово. Он не подчиняется мне он… он…
Я тяжело вздохнула и опустила глаза. Потом, собрав последние мысли в своей голове, я скомкала их и вышвырнула вон, заговорив сердцем:
– Он любит меня. А любить – не значит подчиняться.
Ирма вздрогнула, Игорь замотал головой, а Косой нахмурил брови, но интереса не утратил. Он замахал рукой в жесте, который требовал, чтобы я продолжала говорить. И я заговорила, тихо, слыша, как плывет собственный голос от подступающих слез, и искренне радуясь, что Влада сейчас нет рядом:
