– Они с отцом были полными тезками. Просто в историю вошли под сокращенными именами: отец – как Веспасиан, а сын – как Тит. Но ты хочешь узнать, что было в письме?
– Все, я умолкаю.
– «Дорогой отец, я получил твое послание, в котором ты настаиваешь на необходимости триумфа, и отвечаю на него незамедлительно».
…Конь, на котором сидел Тит (шестой за сегодняшний день) жалобно заржал и начал валиться набок. Тит успел соскочить с него, тут же сделав прыжок в сторону – чтобы не быть раздавленным. Бедное животное рухнуло, придавив зилота, который до того умудрился нырнуть под брюхо коня и вонзить свое коротенькое копье прямо в живот жеребца. Тит помотал головой: они настоящие безумцы, эти евреи. Ни малейшего понятия об искусстве войны, что они с лихвой компенсировали абсолютным бесстрашием. Размышлял он, однако, недолго: к нему с копьями наперевес уже неслись пять или шесть фанатиков. Тит, держа в каждой руке по мечу – короткий в левой, и длинный тяжелый – в правой, уже готовился встретить их и угостить по-римски, когда услышал короткое и резкое:
– Генерал!..
Обернувшись на голос, он увидел, как центурион спрыгивает со своего жеребца и подводит его к командующему, а несколько легионеров из той же центурии выстраиваются полукругом, давая возможность Титу – уже в седьмой раз – сесть на нового скакуна. Он одним прыжком оказался на спине жеребца и обвел поле битвы взглядом. Впрочем, какой битвы… Это была просто бойня. Зилоты – с красными от ярости глазами – налетали на римлян, как саранча, чтобы тут же, как саранча, раздавленная башмаком, погибнуть под безжалостным римским мечом. Доставалось и его легионерам, но им было не впервой рубиться с дикарями.
Совсем плохо было то, что он не успел остановить солдата, метнувшего пылающий факел во двор огромного храма, где тотчас же занялась солома, предназначенная для жертвенных животных. Ими – от голубей до козлов и быков – был полон храмовый двор, и сейчас они жалобно мычали, ревели и блеяли, лишенные возможности спрятаться от пламени хоть где-нибудь. Теперь величественное здание целиком было охвачено огнем.
Тит выругался. Береника ему не простит – ведь он клялся ей любой ценой спасти храм от разрушения и грабежа…
– Генерал! – снова окликнул его центурион. –
Тит обратил взгляд в ту сторону, на которую указывал центурион. По камням Иерусалима текла темно-серая река, в которую вливались новые и новые ручейки. Эти ручейки появлялись в дверях домов, в узких промежутках между домами, возникая словно из-под земли и присоединяясь к главному потоку, который несся в сторону разрушенных римлянами Северных ворот Иерусалима.
Всё так, но и ему самому стало не по себе. Тем более, что сейчас, в эту минуту странного затишья, когда и римляне, и евреи смотрели на крысиный поток, пытаясь понять, что же все-таки происходит, Тит внезапно почувствовал, что слышит гул, который, он был уверен, звучал и до этого. Но на более низкой ноте, недоступной человеческому слуху. Однако он вот уже с полчаса если и не слышал, то телом ощущал этот нечеловеческий голос, шедший из недр подземного царства – из владений страшного бога Плутона. Сейчас этот мощный гул становился слышимым.
В то же мгновение со стороны храма донесся треск и грохот. Грохот падающих ворот, через которые тут же хлынула масса животных. Быки неслись, давя могучими ногами и коз, и людей, и тут же разворачиваясь к северу. Вслед на ними летела вся живность храмового двора, да и города, вплоть до обезумевших от страха собак. И все они стремились к Северным воротам.
Внезапно жеребец под ним дернулся, ноги его подогнулись, и Тит спрыгнул со спины коня, в полной уверенности, что и этот скакун был ранен кем-то из зилотов. Однако конь тут же выпрямился и пританцовывал на месте, стараясь сохранить равновесие. Еще один подземный толчок, и Тит, уже державшийся за узду жеребца, едва не упал наземь. Он видел, как на иерусалимские камни повалились не только перепуганные евреи, но и несколько его солдат.
Тит взлетел на спину своего скакуна и заорал:
– Трубач! Трубить отступление! Всем немедленно отступать через Северные ворота!
