Молчание Апостола полностью

– Тогда… Вашего мужа, товарища Митро, переведут из рабочего лагеря в концентрационный лагерь для подрывных элементов, где симпатизирующий нам персонал очень бысто сделает его инвалидом… или трупом. Уж как получится. Я считаю до трех. Если после слова «три» ответом будет «нет» или просто молчание, мы с вами попрощаемся. С мужем все произойдет так, как я и обещал, а сына… Я сделаю все, чтобы вашего сына забрали в приют. Со временем его воспитают настоящим арийцем, а не бродячим коммунистическим агитатором, как его биологические родители. Верите мне?

Женщина медленно кивнула.

– Что ж, – отчеканил Рашер, – начнем. Раз. – Он сделал небольшую паузу. – Два.

– Да! – закричала женщина. – Да, да, да, будьте вы прокляты!

– Я не советовал бы так говорить со своим будущим работодателем, фрау Митро. Завтра днем я навещу вас с нотариусом, после чего вы покинете это негостиприимное место и переберетесь в большую светлую квартиру, где Отто… Запомните это имя. Моего сына зовут Отто. Где столь дорогой и для вас Отто будет рядом с вами. Это ли не счастье? Добавьте к этому вполне приличную плату за ваш труд – вот вам и желанный коммунизм, за который вы с такой страстью боролись.

После заключения брака фрау Рашер (Нини взяла фамилию мужа) «родила» еще одного ребенка – прелестную белокурую девочку, которую назвали Брунхильдой. Она отправила фотографию счастливой семьи Гиммлеру, который пришел в такой восторг, что не только посетил их дом лично, но и поместил это фото на обложку пропагандистской брошюры «Эсэсовец и семья». Рашеры стали любимым проектом рейхсфюрера. Он время от времени посещал и Дахау, хотя прочих проблем у него было поверх головы – дело шло к концу войны. В Дахау он интересовался криогенными опытами доктора, которые тот ставил, чтобы разрабатывать методы спасения летчиков «Люфтваффе», сбитых над морем в высоких широтах, работал над кровеостанавливающими средствами для более быстрого заживления открытых ран. Когда становилось туго с бюджетом, деньги по приказу Гиммлера поступали из «Аненербе». Опыты последнего рода были, пожалуй, наиболее садистскими. Рашер проводил различные операции, включая ампутации, даже без местной анестезии, заявляя, что обезболивающие препараты куда нужнее фронту, чем этим отбросам рода человеческого, которые рано или поздно уйдут дымом через трубу крематория. Рашер требовал, чтобы при ампутациях присутствовал и Отто, его «старший сын». Надо сказать, что мальчишка ничего не имел против этого. Зигмунд и Каролина, не говоря уже о тотальной нацистской пропаганде, привили тринадцатилетнему Отто такое отвращение и такую ненависть к евреям, цыганам и прочим недочеловекам, что причинить боль препарируемой лягушке для него было бы более жестоким, чем вживую отпиливать конечность привязанному к хирургическому столу очередному представителю недочеловеков. Нередко Зигмунд давал ему проделывать самые серьезные элементы операций, и, надо сказать, скальпелем и ножовкой Отто орудовал почти профессионально. К подопытным, которые исходили на крик и теряли сознание от боли, Отто не испытывал ни малейшего сочувствия. Дикие вопли его разве что раздражали, и тогда он просил санитаров заткнуть негодяям пасть. Вопли мешали работать.

Частенько, чтобы подогреть в себе ненависть к этим человекоподобным, Отто навещал «селекцию» – участок, куда приходили эшелоны со всей Европы и где шел отбор на тех, кого пускать в расход сразу (старики, маленькие дети, беременные женщины), и тех, кого можно измордовать до смерти на непосильных работах. Там же обычно шел разбор вещей вновь прибывших. Надзиратели и надзирательницы, капо и даже простые работники «селекции» из числа заключенных набивали себе карманы так, что многим хватило на вполне сытую жизнь после войны. Но это Отто не интересовало.

Он шел напитываться ненавистью. Когда эта двуногая мразь вываливалась из вагонов, он всматривался в них, ни в чем не похожих на людей, грязных, вшивых, обросших волосами, с сосульками-пейсами, носатых, с воспаленными глазами – и понимал, чувствовал, что эта мерзость лишь отравляет Землю, сам ее воздух, почву ее, которую они топтали своими грязными ногами, до самых колен вымазанных экскрементами, которыми был переполнен каждый вагон.

Если Гиммлер посещал Дахау все-таки не слишком часто, то его адьютант штандартенфюрер Иоахим Пайпер был более частым гостем, уже потом делая доклады своему шефу и экономя тем самым его время. Медицинские опыты Рашера его, естественно, интересовали, но на ампутациях он старался не присутствовать. Это удивляло Отто: все-таки Пайпер был знаменитым героем войны, отличился и на Западном фронте и даже на Восточном – и вдруг подумаешь, еврей, которому я отпиливаю руку или ногу. А ему хотелось, чтобы Пайпер видел и оценил его искусство и мужество.

Но Пайпер и без того испытывал явную симпатию к Отто, и несколько раз стоял с ним рядом на «селекции», наблюдая за эмоциями мальчишки. (Что немало беспокоило персонал. Ни у кого не возникало желания украсть что-нибудь в нескольких метрах от полковника СС.)