Встав под душ, Старлинг, словно во вспышке молнии, увидела себя малолеткой, несущей матери полотенца, куски мыла в бумажной обертке и флаконы с шампунем, когда та убирала номера в мотеле, где работала. Когда Клэрис было восемь лет, туда повадилась ворона, одна из стаи, прилетавшей в их затхлый городишко вместе с резким и пыльным ветром. Ворона эта наловчилась таскать мелкие вещи с тележки горничной. Тащила все, что блестит. Терпеливо ждала удобного случая, а затем усаживалась на тележку и принималась копаться среди множества вещей, необходимых для уборки. Иногда ей приходилось спешно покидать поле боя, и, улетая, она пачкала чистое белье. Кто-нибудь из уборщиц порой швырял в ворону отбеливателем, нимало ее этим не отпугивая. Только белая россыпь пятен покрывала иссиня-черные перья птицы. Черно-белая ворона всегда следила за Клэрис, дожидаясь, когда девочка отойдет от тележки – отнести что-нибудь нужное матери, когда та мыла ванную. Именно в дверях такой ванной мать и сказала Клэрис, что той придется уехать от них и жить в Монтане. Потом мать отложила полотенца, которые держала в охапке, села на край кровати и прижала Клэрис к себе. Старлинг до сих пор снилась эта ворона, а сейчас привиделась особенно четко, она даже и подумать не успела – почему вдруг? Рука сама собой поднялась – швырнуть чем-нибудь, а затем, оправдывая неожиданный жест, проследовала ко лбу и убрала с него мокрую прядь волос.
Оделась она очень быстро. Брюки, блузка, шерстяная безрукавка, короткоствольный револьвер удобно устроился под мышкой в своей плоской, словно блин, кобуре, скорозарядное устройство – на поясе с противоположной стороны. Над пиджаком, однако, следовало поработать. Шов на подкладке сильно потерся. Она решила взяться за работу. Заняться чем-то. Занять себя, работать, пока не придет спокойствие. Она взяла из ванной швейные принадлежности и подшила подкладку. Некоторые агенты вшивают в полы пиджака шайбы, чтобы в них не запутывалась рука с револьвером; надо будет тоже так сделать…
В дверь постучал Крофорд.
Крофорду не раз приходилось иметь дело с разгневанными женщинами. Он знал: в гневе они выглядят взмокшими и взъерошенными. Волосы на затылке торчат перьями, лицо идет пятнами, молнии не застегнуты. Все неприглядные черты вылезают наружу, словно под увеличительным стеклом. Старлинг и тут не изменила себе: она выглядела прекрасно, хотя зла была как черт.
Крофорд чувствовал, что вот сейчас ему может открыться в ней нечто неожиданное, некая правда.
Она стояла на пороге; из открытой двери на него пахнуло влажным теплом и благоуханием хорошего мыла; постель была аккуратно застелена покрывалом.
– Что вы скажете, Старлинг?
– Я скажу – черт бы его побрал, мистер Крофорд! А вы что скажете?
Он сделал головой приглашающий жест:
– Кафе на углу уже открыто. Идемте выпьем кофе.
Утро было мягкое, совсем не похожее на февральское; они шли мимо больницы, и солнце, все еще низко стоявшее на востоке, ярко-красными лучами озаряло ее фасад. Джефф медленно следовал за ними в служебном фургоне, им было слышно, как потрескивает там радио. В какой-то момент он протянул в окно Крофорду телефонную трубку, и тот очень коротко с кем-то поговорил.
– А не могу я подать иск на Чилтона за то, что он препятствует исполнению закона?
Старлинг шла чуть впереди, и Крофорд видел: на щеках у нее напряглись желваки, когда она, задав этот вопрос, замолчала.
– Из этого ничего не выйдет.
– Что, если он погубил Кэтрин и она погибнет из-за него? С каким удовольствием я вцепилась бы ему в физиономию… Не отправляйте меня назад, в академию, мистер Крофорд. Позвольте и дальше заниматься этим делом.
– Два условия. Первое. Если я вас оставлю, то вовсе не для того, чтобы вы вцепились Чилтону в физиономию. Этим займетесь позже. Второе. Если я задержу вас надолго, вас оставят на повторный курс. Это будет стоить вам нескольких лишних месяцев. Академия не прощает небрежения – никому и никогда. Я могу гарантировать вам только, что вас возьмут обратно, но это все. Место для вас будет, это я вам обещаю.
Она тряхнула головой, высоко подняв подбородок, затем снова потупилась, но шага не замедлила.
– Наверное, такие вопросы нельзя задавать начальству, невежливо, но… У вас неприятности? Сенатор Мартин… Ведь она может здорово вам напортить?
– Старлинг, мне через два года уходить на пенсию. Нашел я Джимми Хоффу и тайленолового убийцу[44], не нашел – я все равно должен буду уйти. Так что все остальное не имеет значения.
Крофорд, всегда точно знавший, чего он хочет, прекрасно отдавал себе отчет в том, как хочется ему быть всезнающим и мудрым. И он прекрасно понимал, что человек пожилой, стремящийся всегда казаться мудрым, может переиграть, переборщить, притвориться, а ложная мудрость смертельна для молодых, поверивших фальшивому наставнику. Поэтому он говорил очень взвешенно и только о том, что ему было хорошо известно.
