Но его маневр не ускользнул от внимания Сюмбюль – она тут же протиснулась между стоявшими перед ней женщинами и нашла место, откуда могла наблюдать за сыном. Доган, испугавшийся шума толпы и боя барабанов, уцепился за юбку матери. А дочери Мюжгян не растерялись и вышли в самый перед: они принесли с собой корзины цветов и приготовились осыпать ими дорогу перед процессией. Сюмбюль заметила, что у девочек на платках приколоты изображения Гази-паши. Темный лоб Дильбер блестел от пота как зеркало. Сюмбюль протянула ей вынутый из сумки веер, а сама промокнула лицо краем своей гранатового цвета накидки.
Когда на проспекте наконец показался кортеж, состоявший из пяти автомобилей, в одном из которых сидел Мустафа Кемаль, толпа радостно заревела. Дженгиз с другими мальчиками стояли к дороге ближе всех. И вот новехонькие, блестящие автомобили, украшенные оливковыми ветвями, уже едут мимо них. Дождем полетели розы. Толпа в один голос заскандировала: «Да здравствует Гази Мустафа Кемаль-паша!»
Кемаль-паша ехал на заднем сиденье в самом последнем автомобиле, но из-за голов впереди стоящих женщин и выстроившихся с обеих сторон дороги кавалеристов с бряцающими саблями Сюмбюль его не увидела. И все равно сердце ее исполнилось радостью, гордостью и надеждой. Она посмотрела в пронизывающие голубые глаза портрета, нарисованного акварелью на огромном листе картона, который несли юные девушки. Какой же он красивый! Стоявшие впереди женщины, которым выпала честь увидеть его вживую, перешептывались:
– Надо же, как похудел, щеки впали, и все равно выглядит великолепно.
– Целый месяц и сам не пьет, и военным не позволяет.
Старики позади толпы, обратив руки к небу, молились за здоровье и благополучие Мустафы Кемаля, благодарили Аллаха за обретенную независимость.
Доган, так и не увидевший Кемаля-пашу, из-за того что мать не подняла его на руках, прекрасно знал, что брату-то с противоположного тротуара посчастливилось наблюдать за всем с самого лучшего ракурса. Мальчик расплакался от обиды.
Мустафа-эфенди сидел позади женщин, ссутулив спину и оперевшись на трость. Сюмбюль волновалась, как бы ему не стало плохо из-за жары, толпы и шума. Кортеж из черных блестящих автомобилей направился дальше к набережной, она дала знак Дильбер, чтобы та взяла девочек и Дженгиза, а сама, придерживая за руку, помогла свекру встать. Всю дорогу, пока они поднимались по проспекту Хюкюмет к улице Ики-Чешмелик, Дженгиз, недовольный, то и дело дергал мать за накидку. Он хотел проводить кортеж до самой набережной. Женщина отчаянно искала глазами Хильми Рахми среди всадников, но безрезультатно. Выдернув из рук Дженгиза свою накидку, она сказала:
– Сынок, дедушке плохо, давай отведем его домой, а потом вы с Зивером спуститесь на набережную, хорошо?
Сын в ответ пнул лежащий перед ним камень.
Когда сквозь толпу опьяненных победой людей они добрались наконец до дома на улице Бюльбюль, то обнаружили во дворе Хильми Рахми. Он был чем-то сильно расстроен, лицо потемнело. Отдал лошадь Зиверу и направился к двери. Дженгиз всю дорогу представлял, как расскажет отцу о том, что встретился с Кемалем-пашой взглядом, а тут осекся. Но все-таки набрался смелости и подбежал со словами:
– Папочка, я видел Кемаля-пашу. И он меня. Он мне прямо в глаза посмотрел. Глаза у него голубые-голубые, как море. И еще он так брови хмурил, как учителя в школе. Очень серьезный!
Хильми Рахми, отодвинув в сторону сына, ушел в мужскую часть дома. Едва сдерживая слезы, мальчик бросился к матери. Сюмбюль, и сама немало встревоженная этой мгновенной переменой в муже, обняла его и успокаивающе зашептала:
– Папа просто вспомнил погибшего дядю Хусейна. Пусть он немножко отдохнет, а потом расскажет тебе о Кемале-паше. Ну-ка, беги попроси Зивера, пусть отведет тебя на набережную. И девочек тоже обязательно возьмите с собой. Не пропустите речь Кемаля-паши. Внимательно слушай. Затем мне слово в слово расскажешь, договорились? И не забудь свой флаг.
Проводив Зивера с детьми, Сюмбюль с облегчением выдохнула. Погода стояла жаркая. В ушах звенело: наверное, солнцем напекло. Она поднялась в женскую часть дома, не заглядывая на кухню, прошла в зал, сняла накидку и обувь и прилегла на диван.
Мамочка, а дядю Косту папа тоже застрелит?
Услышав это, Сюмбюль вздрогнула. Она совсем забыла о младшем сыне, который в дальнем углу комнаты бился на мечах с воображаемыми врагами.
– Что случилось, Доган? Ты с чего это вдруг взял? – встревоженно спросила она.
Даже с дивана Сюмбюль увидела, как глаза мальчика наполнились слезами. Она запереживала: неужели хромой торговец сладостями Коста, каждый день проходящий мимо мечети с зелеными, оранжевыми, желтыми и красными леденцами-петушками на палочке, мог сделать что-то плохое Догану?