– Ну-ка, иди ко мне, сынок. Тебя дядя Коста обидел? Доган, топая по ковру босыми ногами, подбежал и сел рядом с матерью. В глазах его стояли слезы, из носа текло. Сюмбюль вытащила платок, спрятанный за пазухой, и вытерла сыну нос. Затем приподняла руку, мягко обтянутую лиловым шелком платья, и мальчик, точно котенок, сразу нырнул ей под мышку, как будто там и был.
– Доган, милый мой, скажи, а почему ты вдруг решил, что папа будет стрелять в дядю Косту?
Рядом с матерью Доган чувствовал себя в безопасности.
– Дженгиз сказал, отец всех гяуров пристрелит. Я спросил про дядю Косту – он ответил, что и его тоже. – Мальчик обратил лицо к матери. – Мамочка, ты, пожалуйста, скажи папе, чтобы он в дядю Косту не стрелял. Дядя Коста меня всегда сахарным петушком угощает.
Он снова уткнулся матери под мышку и заплакал. Сюмбюль решила как следует отшлепать Дженгиза, когда тот вернется домой. Но тут же подумала, что старший сын, должно быть, просто слишком опьянен победой, поэтому так и сказал. Ее материнское сердце смягчилось.
– Сынок, Дженгиз просто пошутил. Твой отец убивал врагов, а в мирных людей он никогда стрелять не будет. Слава Всевышнему, война закончилась и мы победили. Врагов, занявших наши земли, мы отправили восвояси, и теперь заживем как прежде. И дядя Коста тоже будет жить здесь и будет угощать тебя сахарными петушками.
– Мама, а дядя Коста гяур?
Сюмбюль наклонила голову и прижалась носом к каштановым волосам сына. Помятые феской локоны пахли так же, как наволочки на подушках, – лавандой и мастикой. Женщина крепко-крепко обняла маленькое тельце сына и принялась покрывать поцелуями его головку, до тех пор пока мальчик не завозился.
С улицы доносился звон посуды, которую Дильбер с Мюжгян выставляли на стол в тени каштана. Сюмбюль откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза. Что делал Хильми Рахми один в мужской половине? Какая заноза впивалась ему в сердце даже в этот счастливый день? Почему никак не давала ему покоя? Или же его душа не желала этого покоя? Да нет, не может быть. Она-то чувствовала себя наевшейся кошкой после вчерашней ночи, проведенной с мужем. Да разве только в ночи дело? Освобождение турками Измира, приход к власти Мустафы Кемаля, человека с такими передовыми взглядами, – все это наполняло сердце гордостью, радостью и волнением. Хильми Рахми сказал, что и они, как европейские супружеские пары, будут ходить на балы, будут танцевать. Сюмбюль не верила, что этому суждено сбыться на ее веку, но мысль, что в мечтах мужа они вместе танцуют на европейский манер, очень радовала ее. Она вспомнила, как играла на пианино в родном доме в Пловдиве, а ее родители танцевали вальс.
Доган, шагавший пальцами по ее животу, воображая, будто это солдаты, пробурчал:
– Я очень проголодался. Можно мне добавку печеной айвы, если останется?
После вечернего призыва к молитве вся семья собралась за столом под каштаном. Ужин проходил в молчании, которое вполне соответствовало настроению Мюжгян. Праздничная суматоха в их квартале лишний раз напоминала женщине о том, что ее муж погиб даже не от рук неверных, а во время боев с армией султана – тот бросил ее против борцов за свободу, кемалистов. Крики радости и победные возгласы не облегчали боль потери, а лишь усиливали ее. Теперь, когда погиб муж, от ярого патриотического настроя, который Мюжгян сохраняла на протяжении всей войны за независимость, остался один пшик – какое ей дело до страны, если ничто не могло заполнить и уголка огромной пустоты внутри нее? Как она могла почувствовать себя единым целым с этими глупыми людьми, которых даже не знала, если лишилась самого ценного – части ее самой, Хусейна? Ради чего погиб ее муж? Не стихавшее на улице веселье усиливало тоску и злость Мюжгян.
Солнце село, и в опустившихся сумерках ветер принес аромат роз. Дильбер зажгла газовые лампы, подвешенные на ветки каштана. С улицы по-прежнему доносились звуки барабана и зурны, из открытых окон домов звучали граммофоны: марши, народные песни тюркю и даже танго и оперетты – все мешалось в один гвалт. Иногда со стороны Ики-Чешмелик проходили парни, выкрикивая победные лозунги. Компании, сидевшие на стульях перед своими домами, то ругались на молодых людей, то им аплодировали.
Улицы манили весельем, и мальчишки вмиг опустошили тарелки, как будто соревнуясь, только бы поскорее выйти из дома. Пока Дильбер подавала кофе, Сюмбюль хотела было, как обычно, отпустить сыновей под присмотром Зивера, но Хильми Рахми не позволил. Мальчики разочарованно, но все еще с надеждой заглядывали матери в глаза, а Хильми Рахми с Мустафой-эфенди ушли пить кофе в мужскую половину дома.
Сюмбюль чувствовала, что царившая за столом тишина вовсе не была данью уважения погибшему Хусейну, – что-то случилось. Она не уступала просьбам и уговорам сыновей.
– Вы своими ушами слышали, что отец не разрешил. Что я могу сделать?