Допив кофе, Сюмбюль поднялась в спальню. Хильми Рахми, уже в своих длинных черных сапогах, надевал портупею. Куда это он на ночь глядя? Сердце заколотилось от страха. Муж был темнее тучи. Он подошел к зеркалу, поправил красный ворот и пригладил усы. Сюмбюль переставила лампу с изголовья кровати на столик возле зеркала.
– Я запретил отцу возвращаться. И уже отправил сообщение мадам Ламарк. Она сейчас в доме дочери. Оказывается, у себя в Борнове мадам распустила всю прислугу, кроме моего отца. И где это видано, чтобы старик охранял дом? Он, конечно, упирался, но в итоге согласился.
– Ты все правильно сделал. Пусть побудет с нами, отдохнет. Сегодня у него выдался тяжелый день. Я в какой-то момент испугалась, что ему станет плохо. А почему мадам Ламарк вернулась в город? В Борнове небезопасно? И что происходит в европейских кварталах?
Стоя у зеркала, Хильми Рахми достал из кармана гребень слоновой кости и зачесал назад светло-каштановые волосы. Сюмбюль взяла с сундука черную феску и протянула мужу. Надев ее, он вынул из кармана кителя часы на цепочке и посмотрел на них.
– Сейчас везде неспокойно. Я слышал, что вчера в Борнове случилась небольшая перестрелка, впрочем с нами никак не связанная. Греческие военные между собой воюют, сводят старые счеты. Роялисты против сторонников Венизелоса. Нам до этого теперь никакого дела. Я был недавно у начальства – мне надо уйти еще на несколько дней. А ты присмотри пока за отцом.
– Но… – начала было Сюмбюль, прекрасно зная, что не сможет удержать детей дома, когда на улице такой праздник. Да и город ведь теперь в руках турецких военных, а значит, все в безопасности. К чему все эти осторожности? Да и к тому же она еще не насытилась вдоволь временем, проведенным с мужем, – неужели опять оставаться одной? Глаза женщины наполнились слезами.
– В доме есть оружие?
Сюмбюль шмыгнула носом. За столько лет она не проронила ни слезинки, все вытерпела, но вот теперь в присутствии мужа стала вдруг хрупкой и беспомощной. Ей было стыдно. Отвернув голову, она сказала:
– В колодце двустволка. И старый греческий маузер. Когда мы с женщинами остались одни, твой отец принес еще русский наган. Его мы тоже спрятали. Это все, что есть. Остальное Хусейн забрал.
– Патроны есть?
– Есть немного. Ради бога, Хильми Рахми, скажи, что происходит? Нам что-то угрожает? Греческие солдаты нападут на наши дома? Но они почти все уплыли. Или в городе еще кто-то из них остался? Или, может, перед тем как убраться отсюда, они и здесь все поджечь хотят?
Хильми Рахми с любовью посмотрел на стоящую перед ним жену в лиловом шелковом платье. В приглушенном свете лампы Сюмбюль показалась мужу феей-пери: белые кудри рассыпались по плечам, зеленые глаза испуганно распахнуты. Она была даже красивее, чем представлялась ему в мечтах. В сердце кольнуло от мысли, что эту ночь он проведет не с ней. Однако, выпрямив спину, Хильми Рахми напомнил себе, что в первую очередь он – военный. Защищать город – его задача. Нуреддин-паша, наверное, поэтому и собирает офицеров. Размахивая рукой, он попытался отогнать от себя мрачные мысли. Надел лежавший на сундуке коричневый кожаный пояс и, обняв жену, произнес:
– Не угрожает. Пока мы в этом городе, вам ничего не угрожает. Никто не сожжет наш прекрасный город, не нападет на наши дома. Все будет по-прежнему.
Они вместе спустились во двор. Улицы наконец затихли, на город опустилась ночь. Во всей красе из-за Кадифекале поднималась полная луна – скоро залив будет серебриться. Двор наполнял густой аромат жимолости, весь день припекаемой солнцем. Сюмбюль провела рукой по душистым цветам, вьющимся по стене. Хильми Рахми, держа лошадь за поводья, внимательно осматривал темный двор.
– Когда я уйду, на всякий случай закрой калитку на засов. Я-то знаю, как ее снаружи открыть. Достань из колодца двустволку и отцовский наган тоже держи наготове. А если кто-то захочет у нас спрятаться, никого в сад не пускай, пусть даже из соседей.
Глаза Сюмбюль округлились от удивления:
– Что, даже детей и женщин?
Хильми Рахми не ответил, и в голову Сюмбюль пришла новая догадка:
– А может, ты боишься, что это наши военные станут нападать на дома и устраивать бесчинства? Но ведь Кемаль-паша грозил смертной казнью любому, кто покусится на жизнь или имущество христианского населения. Кто же решится так рискнуть?
Зло сдвинув брови, Хильми Рахми провел рукой по лоснящемуся боку лошади. У него так и не повернулся язык сказать, что днем, после обеда, у пристани Конак убили одного из самых почитаемых священников греческой православной общины – митрополита Хризостома: пожилому мужчине выкололи глаза цирюльническими ножницами, отрезали нос и уши, затем, почти бездыханного, показательно протащили по улицам и, наконец, выбросили труп за городом.