Подняв голову, девушка посмотрела на другой край площади, на улицу Менекше, на лавку отца, на дом, где провела детство, да что там – всю свою жизнь. Сейчас бы она отдала все на свете, лишь бы вернуться на три часа назад, когда она сидела с родителями на диване и души их грела непоколебимая вера в то, что их и дальше ждет привычная жизнь. Вернуться бы и остаться там навсегда. И пусть даже дни походили бы один на другой, сейчас она была бы только рада этому. Панайота с горечью обнаружила, что дома осталось самое ценное – ее прежняя жизнь, которая теперь подошла к концу. Чем бы ни закончилась эта ночь, они больше не будут спокойно сидеть в своем доме с голубой дверью и есть лепешки, макая их в тарелки с тушеной фасолью.
Гул пожара нарастал. Огонь надвигался, намереваясь поглотить и их район. Вдруг со стороны церкви Святого Трифона раздался стук подков. Люди завопили: «Турки идут!» – и бросились в переулки. Панайота с ужасом взглянула на отца. Акис кивнул Мимико. Оба мужчины с побагровевшими лицами схватили своих жен и дочерей за руки и побежали в противоположную от набережной сторону, к Английской больнице. Пыль мешалась с дымом. У Адрианы на руках плакала младшая сестренка Ирини. Аристо нес на спине тетушку Рози.
Перепрыгивая через рельсы, Панайота зацепилась подолом за торчащий гвоздь, упала и ударилась лбом о деревянную шпалу. Катина вскрикнула. Панайота попыталась тут же встать. Голова кружилась.
– Все хорошо,
По виску Панайоты стекала тонкая струйка крови. Катина вытерла кровь краем своего подола, затем вдруг отпустила его и, всхлипывая, обняла дочь. Крепко прижавшись друг к другу, они застыли под алым небосводом посередине железной дороги, изгибами уходившей вдаль. Катина знала, что обнимает дочь в последний раз. Когда они наконец отстранились друг от друга, Катина сняла с пальца сапфировое кольцо, оставшееся ей от матери, и надела Панайоте на тонкий белый пальчик. Ее мать говорила, что сапфир приносит удачу.
Акис, Мимико, София, Адриана и ее братья и сестры ждали Катину с Панайотой по другую сторону железной дороги, на пути к греческому кладбищу. Колючая проволока, окружавшая стадион «Паниониос», была во многих местах прорвана, трибуны и поле – заполнены беженцами. Сразу же за стадионом, в тени царственных кипарисов, находилось то самое кладбище, пока еще укрытое величавой тишиной. Вместе с остальными они прошли через поле, где Минас Блоха когда-то вытворял чудеса с мячом во время матчей, и вошли в сумрачные владения смерти.
Хильми Рахми, который больше половины своей взрослой жизни провел на фронтах, еще никогда не видел такой бесчеловечности. Он и сам не знал, что именно его настолько потрясло: не то жестокость огня и воды, которые словно решили помочь чинившим зверства людям; не то тот факт, что трагедия развернулась в Измире – городе, где он родился и вырос, на улицах которого он играл в детстве, куда он привез свою юную невесту; не то просто-напросто само невообразимо большое число людей, зажатых между морем и огнем на тонкой полоске берега, где уже едва-едва смогла бы проехать лошадь, и битком набившихся на баржи. Поговаривали, что это число – если считать и горожан, бежавших из объятых огнем христианских кварталов, – достигало полумиллиона.
Какой бы ни была причина, увиденное на набережной Измира в ночь на тринадцатое сентября тысяча девятьсот двадцать второго года Хильми Рахми помнил до конца жизни. Каждую ночь его посещали кошмары, в которых он слышал душераздирающие, леденящие кровь женские крики; видел лица тонувших людей, которые в самый последний момент, перед тем как уйти на дно, пересекались с ним взглядом; видел надежду и отчаяние в их глазах. Возможно, именно жгучие муки совести, выйдя из подсознания и проникнув во внутренние органы, и стали впоследствии причиной его смерти.
Жар на набережной стоял невыносимый. Ветер бешено дул с холмов, гоня пламя в сторону моря; с улиц и от воды несся смрад горелой плоти, от которого выворачивало всех: и крестьян с горожанами, и военных. Многие солдаты, как и сам Хильми Рахми, закрывали рот и нос влажной тканью. Переулки, площади, дворы, превратившиеся в морги школьные сады – все было завалено трупами: женщин, мужчин, детей, кошек, собак… На набережную падали мертвые голуби, сердце которых не выдерживало страшной жары, и чайки с обгоревшими крыльями.
Лошадь под ним нервничала, ей хотелось сбросить хозяина и ускакать куда-нибудь, где было бы тихо, спокойно и прохладно. Хильми Рахми пытался утихомирить ее и одновременно разглядывал людей, набивавшихся в лодки. Бежав от пожара с холмов, они по двадцать, а то и по тридцать человек втискивались на лодки, стоявшие в темных водах, а сами воды были сплошь покрыты всплывшими телами. В лучшем случае лодки доплывали до европейских кораблей, и дальнейшая судьба несчастных зависела от милости капитанов. Однако многие лодчонки переворачивались еще до того, как весла касались воды, и люди скрывались в пучине.