Он посмотрел на Панайоту, которую била дрожь: она как спала в тонкой ночной рубашке, так и прибежала сюда. В красном зареве, лившемся сквозь стекла балкона, его стройная дочь с белой кожей и черными локонами, спадавшими на плечи, казалась фарфоровой статуэткой. От беспокойного сна она была вся в поту, волосы прилипли к шее и затылку. До чего же она утонченная и прекрасная – и очень хрупкая!
–
У Панайоты зуб на зуб не попадал. Акис подошел к ней и обнял, прижимая к себе крепко-крепко.
– Все обойдется, доченька, красавица моя. Я рядом. Ну же,
От отца пахло оливковым маслом, мукой и синькой.
Панайота долго смотрела на платья в своем шкафу, затем взяла несколько и приложила к себе. Ей они не понравились, и она бросила их на кровать. Человек со стороны, не знающий, что творится, мог бы подумать, будто девушка выбирает, что бы надеть на прогулку по Кордону. Наконец она нашла старое серое платье длиной до пят и шерстяную шаль. Панайота видела на набережной женщин, одетых в брюки, и теперь прекрасно их понимала. Солдаты и бандиты, хотя бы из нежелания возиться с брюками, могли найти себе более доступных жертв. Дрожь усилилась. Нет, не время об этом думать. У нее же есть отец, могучий Акис, он ее защитит. Никто не посмеет ее тронуть.
На Хлебной площади собрался весь квартал: Адриана вместе с родителями, братьями и сестрами, рыбак Иорго с женой Элени и Нико, пожилой дядюшка Христо, кузнец Петро, приятели Акиса из кофейни, соседки, приходившие под окна к Катине… Все они, задрав головы, смотрели на алевший небосвод, всплескивали руками и выносили из дома ковры, картины, фотоальбомы и мешки с мукой. Мимико Цыган пытался что-то сказать Акису у кофейни, но его слова смешивались
Панайота до того дня даже не думала, что пожар может греметь, как бурная река. Вой пламени перекрывал и крики толпы на площади, и грохот рушившихся зданий, и лай собак, и щебет птиц. Лишь вдалеке беспрестанно звонил колокол – наверное, на церкви Святой Екатерины. В его набате звучала тревога куда большая, чем в пожарных сиренах, и мольба, от которой кровь стыла в жилах. В это время огонь, должно быть, добрался и дотуда. Прозвонив последний раз, непривычно высоко и резко, колокол упал и умолк навсегда.
– Сирены воют, – сказала Катина.
Они с Панайотой крепко обнялись. Было нестерпимо жарко. У обеих взмок лоб и затылок, пот струился по груди и животу. У Катины карманы были набиты золотыми монетами, а под платьем спрятаны все ее собственные украшения и те, что она только достала из сундука с приданым Панайоты. Катина даже сняла с дочери крестик на тонкой золотой цепочке и надела на себя. Стоило только этим мерзавцам заметить на женщине украшения, они прямо посреди улицы раздевали ее догола и забирали добычу. Катине невыносима была сама мысль, что ее Панайоту кто-нибудь тронет. Она вспомнила слова Акиса о кладбище в Дарагаджи.
Кто-то кричал:
– На набережную, на набережную! Все на набережную, живо!
– А тетушка Рози? Кто-нибудь видел тетушку Рози? Она осталась в доме! Кто-нибудь, спасите старушку!
Улицы вдруг заполонили люди с выпученными от страха глазами. То были беженцы, которые до этого ютились во дворах церквей Святой Екатерины и Святого Димитрия, а теперь бежали от огня, все дальше и дальше, и вот добрались уже досюда. Кто-то нес на спине мешки, кто-то – своих бабушек или дедушек. Ошеломленные, они не произносили ни слова, точно их языки онемели. Они спасались из ада.
Глядя на них, Катина вспомнила сон, который видела в то время, когда думала, что умерла. Зависнув на несколько часов между жизнью и смертью, она оказалась в месте, где безумствовало пламя, пожиравшее все и всех: кошек, собак, лошадей и людей. Тогда она решила, что это и есть ад, но теперь поняла: она видела во сне эту самую ночь.
Внезапно она почувствовала, что ее смерть близка. Одной из них было суждено умереть этой ночью.
Катина взмолилась, чтобы Пресвятая Дева Мария забрала ее собственную жизнь, а Панайоту пощадила.
От Французской больницы в их сторону шла колонна людей, возглавлял которую молодой священник. Не выпуская руки дочери, Катина бросилась было к нему. Но Акис поймал жену за запястье.
– Ты что творишь, женщина? В такое время бежать к священнику – погубить нас хочешь?
Сами они уже добрались до пекарни. Из-под закрытых ставен на улицу все еще проникал сладкий аромат хлеба. Панайота поверить не могла, что всего пару часов назад они с отцом покупали здесь две хлебные лепешки, которые потом они все вместе съели с тушеной фасолью, сидя в гостиной перед балконом. Ей казалось, что все это произошло в какой-то другой жизни.
Панайота из той, другой жизни была просто дурочкой, не ценившей того, что имела. У той Панайоты еще было будущее, о котором можно подумать и помечтать.