До того самого летнего вечера, когда среди усевшихся в рядок, точно пташки на телеграфных проводах, девушек он впервые увидел Панайоту, Павло считал ту служанку из Борновы самой красивой девушкой в мире. Если бы командира Зафиро не направили на фронт и Павло, таким образом, остался бы при штабе, он бы позвал ее замуж. После он все подумывал улучить момент и сходить повидать ее. Боялся только, как бы она не поинтересовалась, почему же он сам не на фронте, как это его, сильного мужчину, лейтенанта, направили служить в участок бедняцкого района. Он мог бы, конечно, ответить: «Мы остались здесь, чтобы охранять вас», – но он в жизни ни перед кем не рисовался, так неужели перед ней станет? Впрочем, теперь все те многозначительные слова, которые он собирался сказать служанке, в один миг оказались сметены бурей, что разразилась в нем при виде этого черноволосого ангела с вишневыми губами, а обладательница томного взгляда из Борновы, бесцеремонно врывавшаяся в его сны, чтобы задать, поджав губы, каверзные вопросы, вдруг превратилась в заурядную деревенскую девушку.
Панайота соскочила со стены, оставив переругивающихся подружек: кто-то схитрил в игре, из-за чего и вышла ссора. Никто и не заметил ее ухода. Кроме Павло. Бросая украдкой взгляды из-под длинных ресниц, девушка свернула на одну из улочек, выходящих на площадь, и вскоре скрылась в бакалейной лавке. Туфли ей были уже малы, и, наверное, она была худовата, но матушка его, ждавшая возвращения сына в родную Янину, уж откормила бы ее замоченными в молоке бараньими ножками, рисом со сливочным маслом да инжирным вареньем. От этой мысли на душе стало приятно, и Павло купил у торговца сухофруктами, стоявшего посреди площади, кулек леблеби – подсушенных и поджаренных бобов. Прислонился к стене, откуда просматривалась дверь бакалейной лавки, и стал ждать. Хотя от него требовался серьезный вид, он не мог сдержать улыбки. Девушки продолжали играть, громко шумя. Из какого-то дома доносилась песня на французском: или кто-то занимался музыкой, или же звучал граммофон.
Впервые с мая прошлого года, когда он прибыл в Смирну, Павло подумал, что мог бы прожить здесь всю жизнь. В самом деле. Если только эта богиня солнца согласится выйти за него, – а чего ж ей не согласиться? – место это вполне может стать для него домом. Он представил, как гладит тонкие белые руки, как прижимает ее к своей груди по ночам, и от этих мыслей у него закружилась голова. Надо незамедлительно поговорить с ее отцом.
Именно на эту ночь и пришелся тот единственный раз, когда серенады под окном вывели-таки Акиса из себя.
А дело было так. Несколькими часами позже Павло Параскис возвращался из трактира в офицерские казармы, располагавшиеся позади его участка. Стояла теплая ночь, лунный свет заливал город. Молодой лейтенант захмелел. Подумал было заглянуть в район Хиотика к девушкам, принимавшим на дому, но, как всегда, не набрался смелости. Ему еще в трактире успели подпортить настроение. Очень уж возмущало молодого лейтенанта нежелание местных записываться в армию. Получается, что такие, как он, прибыли из черт-те откуда, чтобы спасти этих людей, а они, точно избалованные дети, придумывают тысячи отговорок, только бы самим не воевать! А ведь именно сейчас армия нуждалась в новых силах больше всего.
Спрашивается, что случилось с той толпой, которая год назад встречала их с таким ликованием? Богачи отправляют сыновей в Европу и даже подальше, в Америку, чтобы уберечь от службы. А те, кого ничего не связывает с этими местами, сражаются в горах и на бесплодных землях Анатолии с бандитами и вооруженными отрядами. Сражаются и погибают ради того, чтобы обеспечить благополучие здешнего христианского населения, спасти этих людей от пятивековой тирании. Но разве они это понимают?
Вот и в тот вечер все в трактире в один голос твердили, что армия не должна выдвигаться за пределы вилайета Айдын, в который как раз и входила Смирна. Все равно скоро подпишут мирный договор и союзники официально отдадут город под власть Греции. Не пройдет и пары лет, и эти территории станут частью королевства. Для чего же тогда армии идти до самой Бурсы? Что это, мол, за ненасытность такая? Павло принялся горячо объяснять им, что для безопасности самой Смирны и близлежащих земель необходимо, чтобы вся территория к западу от Эскишехира и Афьон-Карахисара перешла в руки греческой армии, и что именно от побед и поражений оккупационных войск зависит, подпишет ли вообще османский султан предложенный ему договор. Но как об стенку горохом – разве что докажешь горстке пьяных мужиков?
– Вот возьмем мы Эскишехир, а дальше что? Пойдем до самой Анкары сражаться с Кемалем? – кричали они и со смехом чокались.
С каждой поднятой рюмкой языки развязывались все сильнее: поносили и Верховного комиссара Стергиадиса, и генерала Параскевопулоса, и Мустафу Кемаля, и Ллойд-Джорджа, использовавшего Грецию для достижения собственных целей.